Фото самого мускулистого человека


Фото самого мускулистого человека

Фото самого мускулистого человека

Фото самого мускулистого человека







Дэн Браун

Инферно

Моим родителям…

Благодарности

Мои скромные и искренние благодарности:

Как всегда, в первую очередь, моему редактору и близкому другу Джейсону Кауфману, за его стремление и талант… но главное — за его нескончаемое хорошее настроение.

Моей замечательной жене Блайт, за ее любовь и терпение в процессе написания, а также за ее грандиозные инстинкты и беспристрастие, как передового редактора.

Моему неустанному агенту и близкой подруге Хайде Ланге, за профессиональное проведение переговоров во многих странах по многим вопросам. За ее навыки и энергию, я бесконечно благодарен.

Всю команду Doubleday, за их энтузиазм, креативность и усилия в поддержке моих книг. Особая благодарность Сюзанне Герц (за большое количество шляп…и их красивое ношение), Биллу Томасу, Майклу Виндзору, Джуди Джекоби, Джо Галлахеру, Робу Блуму, Норе Райхард, Бет Майстер, Марии Карелле, Лорейн Гиланд, а также за бесконечную поддержку Сонни Мехта, Тони Кирико, Кэти Трэгер, Энн Миссайт и Маркуса Дойла. Невероятным людям из отдела продаж Random House…вам нет равных.

Моему мудрому консультанту Майклу Руделлу, за его высококлассное чутье по всем вопросам, большим и маленьким, а также за его дружбу.

Моего незаменимого ассистента Сьюзан Морхаус, за ее грацию и энергичность, без которой везде наступает хаос.

Всем моим друзьям в Transworld, в частности Биллу Скотт-Керру за его творческие способности, поддержку и хорошее настроение, а также Гейлу Ребаку за его превосходное руководство.

Моему итальянскому издателю Mondaroni, особенно Рикки Каваллеро, Пьера Цузани, Джованни Дутто, Антонио Франчини и Клаудиа Шеу; и моему турецкому издателю Altin Kitaplar, в частности Ойа Алпар, Эрден Хепер и Бату Бозкурт, за предоставление мест, описанных в этой книге.

Мои замечательным издателям по всему миру, за их рвение, трудолюбие и целеустремленность.

За их поразительный менеджмент на лондонских и миланских сайтах переводов, Леона Ромеро-Монталво и Лучиано Гуглилми.

Яркого доктора Марту Альварез Гонсалес, за то, что провела так много времени с нами во Флоренции и оживила искусство и архитектуру города.

Несравненному Мауризио Пимпони, за улучшение нашего визита в Италию.

Всем историкам, гидам и специалистам, которые великодушно провели со мной время во Флоренции, поделившись своим опытом: Джованне Рао и Евгении Антонуччи в Библиотеке Медичи Лауренциане, Серене Пини и персоналу Палаццо Веккьо, Джованне Гисти в Галерее Уффици; Барбаре Федели в Баптистерие и Дуомо; Етторе Вито и Массимо Биссона в Базилике Св. Марка; Джорджио Тагляферро в Дворце Дожей; Изабелле ди Леонардо, Элизабет Кэролл Консавари и Елене Свальдуз по всей Венеции; Аннализе Бруни и персоналу Национальной библиотеки Марчиана; а также всем другим, кого я забыл поблагодарить в этом небольшом списке.

Рэйчел Диллон Фрид и Стефани Дж. Делман из Sanford J. Greenburger Associates, за все. что они делают здесь и за рубежом.

Исключительного ума доктору Джорджа Абрахама, доктору Джона Тренора и доктору Боба Гельма за их научную экспертизу.

Моим первым читателям, которые обеспечили перспективы на протяжении всего пути: Грег Браун, Дик и Конни Браун, Ребекка Кауфман, Джерри и Оливия Кауфман, и Джон Кэффи.

Интернет-подкованного Алекса Кэннона, который вместе с командой в Sanborn Media Factory проявлял активность в сети.

Джудд и Кэти Грегг за предоставление убежища в Green Gables, где я написал последние главы этой книги.

Превосходные интернет-ресурсы проекта Dante в Принстоне, Digital Dante в Университете Колумбии и World of Dante.

Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех, кто во времена величайших нравственных переломов сохранял нейтралитет.

Все произведения искусства, науки и исторические документы в этом романе являются реальными.

«Консорциум» — частная организация с офисами в семи странах. Название было изменено по соображениям безопасности и конфиденциальности.

Ад — подземный мир, описанный Данте Алигьери в легендарной поэме Божественная Комедия, который изображает преисподнюю, как тщательно структурированный мир, населенный такими существами как «тени» — бестелесными душами, заключенными между жизнью и смертью.


Пролог

Я — Тень.

Чрез отверженные селенья я лечу.

Чрез вековечное горе я совершаю полет.

Вдоль берегов реки Арно карабкаюсь я, затаив дыхание… поворачивая налево на Виа де Кастеллани, пробиваюсь к северу и прячусь в тенях Уфиццы.

А они всё ещё преследуют меня.

Теперь их шаги становятся все громче, и они охотятся с неумолимой решимостью.

В течении многих лет они преследовали меня. Их постоянство держало меня под землёй… вынуждая жить в чистилище… трудиться под землёй как чудовище подземного мира.

Я — Тень.

Здесь, на поверхности земли, я обращаю свои глаза на север, но я не могу найти прямую тропу к спасению… из-за Аппенинских гор, заслоняющих первый луч рассвета.

Я прохожу позади палаццо с его зубчатой башней и часами с одной стрелкой… пробираясь сквозь ряды утренних торговцев на площади Сан Фиренце с их хриплыми голосами, пахнущими лампредотто и жареными маслинами. Проходя перед Барджелло, я сворачиваю на запад к шпилю Бадиа и тяжело подхожу к железным воротам у подножия лестницы.

Здесь все колебания должны остаться позади.

Я поворачиваю ручку и шагаю в проход, из которого, я знаю, не будет возвращения. Я убеждаю свои свинцовые ноги подниматься по узкой лестнице… вьющейся ввысь, по мягким мраморным ступеням, потёртым и избитым.

Эхом отзываются голоса снизу. Умоляющие…

Они позади меня, непоколебимые, приближающиеся.

Они не понимают что грядёт… как и то, что я сделал для них!

Неблагодарная земля!

Пока я взбираюсь, приходят тяжёлые видения… похотливые тела, корчащиеся в огненном дожде, ненасытные души, плавающие в экскрементах, вероломные злодеи, замороженные в ледяных лапах Сатаны.

Я взбираюсь по последним ступеням и оказываюсь наверху, шатаясь до смерти в сыром утреннем воздухе. Я рвусь к старой высокой стене, всматриваясь в щели. Далеко внизу благословенный город, который я сделал своим убежищем от тех, кто изгнал меня.

Голоса взывают, приближаясь ко мне сзади.

— То, что ты делаешь — безумие!

Безумие порождает безумие.

— Ради любви к Богу, — кричат они, — скажи нам, где ты спрятал это!

Именно из любви к Богу я не скажу.

Я стою теперь, загнанный в угол, спиной к холодному камню. Они уставились глубоко в мои ясные зелёные глаза и их лица темнеют, больше не упрашивая, но угрожая.

— Ты знаешь, что у нас свои методы. Мы можем заставить тебя рассказать где это.

По этой причине я оказался на полпути к небесам.

Без предупреждения, я поворачиваюсь и простираю руку, хватаясь пальцами за высокий выступ, подтягиваясь вверх, встаю на колени, затем стою… шатко на краю пропасти. Веди меня, дорогой Вергилий, через пустоту.

Они мчатся вперёд в недоверии, собираясь схватить меня за ноги, но опасаясь нарушить мой баланс и столкнуть меня. Они умоляют теперь с тихим отчаянием, но я уже повернулся спиной. Я знаю, что я должен сделать.

Ниже меня, головокружительно ниже меня, красные черепичные крыши простираются подобно морю огней в сельской местности, освещая праведную землю, по которой когда-то ходили гиганты… Джотто, Донателло, Брунеллески, Микеланджело, Боттичелли.

Я медленно подвигаюсь к краю.

— Спускайся! — кричат они. — Ещё не поздно!

О, упрямые невежи! Разве вы не видите будущего? Разве вы не понимаете великолепия моего создания? Потребность?

Я с удовольствием пожертвую жизнью…, и этим я погашу вашу последнюю надежду найти то, что вы ищете.

Вам никогда не найти этого.

Сотнями футов ниже, булыжник базарной площади манит как безмятежный оазис. Как я жажду больше времени… но время один из тех товаров, который даже моё огромное состояние не может позволить.

В эти заключительные секунды я смотрю вниз на площадь и передо мной открывается вид, который поражает меня.

Я вижу лик твой.

Ты смотришь на меня из тени. Твои глаза жалобны, и всё же в них я чувствую почитание того, что я достиг. Ты понимаешь, что у меня нет выбора. Из любви к Человечеству я должен защитить свой шедевр.

Он растёт даже сейчас… ожидая… бурлит под кроваво-красными водами лагуны, которая не отражает звёзд.

Итак, я отрываю взгляд от твоих глаз и всматриваюсь в горизонт. Высоко над этим бренным миром, я принимаю своё последнее прошение.

Дорогой Господь, я молюсь чтобы мир запомнил меня не как чудовищного грешника, а как великого спасителя, которым, ты знаешь, я на самом деле являюсь. Я молюсь, чтобы Человечество приняло дар, который я оставляю.

Мой дар — это будущее.

Мой дар — это спасение.

Мой дар — Преисподняя.

С этим я шепчу аминь… и делаю свой последний шаг в бездну.

Глава 1

Память возвращалась медленно…как будто пузырьки поднимались из темноты бездонного колодца.

Женщина в вуали.

Роберт Лэнгдон смотрел на неё через реку, бурлящие воды которой стали красными от крови. На дальнем берегу стояла повёрнутая к нему лицом женщина, неподвижная, торжественная, её лицо было скрыто саваном. В своей руке она держала синюю тесьму, которую она подняла в честь моря трупов у своих ног. Запах смерти повис повсюду.

Ищи, прошептала женщина. И ты найдёшь.

Лэнгдон слышал слова, как будто она говорила в его голове.

— Кто ты? — позвал он, но его голос не издал ни звука.

Времени всё меньше, прошептала она. Ищи и найдёшь.

Лэнгдон сделал шаг к реке, но он видел, что воды были кровавыми и слишком глубокими. Когда Лэнгдон снова поднял глаза к закрытой вуалью женщине, тела у её ног умножились. Теперь их были сотни, может тысячи, некоторые всё ещё живые, извивающиеся в агонии, умирающие немыслимыми смертями… поглощённые огнём, похороненные в кале, пожирающие друг друга. Он мог слышать мрачные крики человеческих страданий, раздающиеся эхом над водой.

Женщина двинулась к нему, протягивая свои тонкие руки, как будто моля о помощи.

— Кто ты?! — снова закричал Лэнгдон.

В ответ женщина подняла руку и медленно сняла завесу с лица. Она была поразительно красива и всё же старше, чем вообразил Лэнгдон — в её возможные шестьдесят, величественная и сильная как статуя вне времени. У неё была строго посаженная челюсть, глубокие душевные глаза и длинные серебристо-седые волосы, которые каскадом локонов струились по её плечам. Амулет из лазурита висел на её шее — одинокая змея, обвивающая посох.

Лэнгдон чувствовал, что знает ее… доверяет ей. Но как? Почему?

Теперь она указывала на корчившуюся пару ног, торчавшую из-под земли и по-видимому принадлежавшую какой-то бедной душе, которая была закопана от головы до талии. На бледном бедре человека была одна буква — написанная грязью — «Р».

Р? Подумал Лэнгдон неуверенно. Как в… имени Роберт? «Это… я?»

Лицо женщины ничего не выражало. Ищи и найди, повторила она.

Без предупреждения она начала излучать белый свет… ярче и ярче. Всё ей тело начало сильно вибрировать, а затем под натиском грома она рассыпалась на тысячи отколовшихся осколков света.

Лэнгдон мгновенно проснулся от крика.

Комната была яркой. Он был один. Острый запах медицинского спирта висел в воздухе и где-то пикала машина в спокойном ритме его сердца. Лэнгдон попытался пошевелить своей правой рукой, но резкая боль удержала его. Он посмотрел вниз и увидел катетер, стягивающий кожу на его предплечье.

Его пульс ускорился и машина догнала его, пикая быстрее.

Где я? Что произошло?

Затылок Лэнгдона пульсировал от боли. Он осторожно протянул свою свободную руку к голове, пытаясь найти источник боли. Под запутанными волосами он обнаружил около дюжины швов с затвердевшей кровью.

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить произошедшее.

Ничего. Совершенно.

Думай.

Только темнота.

Внутрь ворвался человек в медицинском халате, обеспокоенный, очевидно, тревожными сигналами кардиомонитора Лэнгдона. У него была косматая борода, густые усы и добрые глаза, которые излучали глубокое спокойствие из-под больших бровей.

— Что…случилось? — спросил Лэнгдон. — Я попал в аварию?

Бородатый мужчина приложил палец к губам, и выбежав, позвал кого-то в коридоре.

Лэнгдон повернул голову, но движение вызвало всплеск боли по всему черепу. Он глубоко вздохнул, дав боли уйти. Затем, очень аккуратно и методично, он огляделся вокруг.

В больничной палате была всего одна кровать. Ни цветов. Ни открыток. Лэнгдон увидел свою одежду рядом на столике, с вложенным внутрь прозрачным пластиковым пакетом. Все было покрыто кровью.

Боже мой. Наверное, плохи мои дела.

На этот раз, Лэнгдон очень медленно повернул голову к окну рядом с его кроватью. Снаружи было темно. Ночь. Все, что увидел Лэнгдон на стекле, это отражение — мертвенно-бледный незнакомец, слабый и уставший, подключенный к трубкам и проводам и окруженный медицинским оборудованием.

В коридоре послышались голоса, и Лэнгдон обратил свой взгляд в комнату. Доктор вернулся, но теперь в сопровождении женщины.

На вид ей было слегка за тридцать. Она носила голубой халат, а связанные сзади в хвост светлые волосы покачивались, когда она шла.

— Я доктор Сиенна Брукс, — сказала она, улыбнувшись Лэнгдону. — Я буду работать с доктором Маркони сегодня вечером.

Лэнгдон слабо кивнул.

Высокая и гибкая, доктор Брукс двигалась с напористой походкой спортсменки. Даже в бесформенной медицинской одежде у неё была грациозная элегантность. Несмотря на отсутствие какого-либо макияжа, цвет её лица казался необыкновенно гладким, единственное пятно — крошечная родинка как раз над губами. Её глаза, хотя и нежно карие, казались необычайно проникновенными, как будто они свидетельствовали о глубине опыта, с которым редко сталкивается человек в её возрасте.

— Доктор Маркони не очень хорошо говорит по-английски, — сказала она, садясь около него, — и он попросил меня заполнить вашу приемную карту пациента.

Она ещё раз ему улыбнулась.

— Спасибо, — прохрипел Лэнгдон.

— Хорошо, — начала она деловым тоном. — Как вас зовут?

Ему потребовалось несколько секунд.

— Роберт… Лэнгдон.

Она посветила фонариком в глаза Лэнгдона.

— Род занятий?

Эта информация всплыла ещё медленнее.

— Профессор. Истории искусств… и символогии. Гарвардский Университет.

Доктор Брукс приглушила свет и посмотрела на него с удивлением. Врач с густыми бровями тоже был удивлен.

— Вы… американец?

Лэнгдон ответил ей озадаченным взглядом.

— Просто…, - она прервалась. — У вас не было документов, когда вы прибыли. И по шотландскому твиду и сомерсетским туфлям мы предположили, что вы британец.

— Я американец, — заверил её Лэнгдон. Он слишком устал, чтобы объяснять своё предпочтение элегантной одежде.

— Что-нибудь болит?

— Голова, — ответил Лэнгдон. От света яркого фонарика пульсация в черепе только усилилась. К счастью, она теперь спрятала фонарик в карман и взяла Лэнгдона за запястье, проверяя его пульс.

— Вы проснулись с криком, — сказала женщина. — Вы помните почему кричали?

Перед Лэнгдоном снова вспыхнуло странное видение с женщиной в вуали, окруженной извивающимися телами. Ищи и найдешь.

— Я видел страшный сон.

— О чём?

Лэнгдон рассказал ей.

Выражение лица доктора Брукс оставалось нейтральным, пока она делала записи на планшете.

— Какие-нибудь идеи насчет того, что могло вызвать такое ужасное видение?

Покопавшись в воспоминаниях, Лэнгдон покачал головой, что означало «никаких».

— Хорошо, мистер Лэнгдон, — сказала она, продолжая записывать. — Несколько формальных вопросов. Какой сегодня день недели?

Лэнгдон задумался на мгновенье.

— Суббота. Я помню как ранее сегодня я проходил через кампус… собираясь на серию дневных лекций, а потом… это в принципе последнее, что я помню. Я упал?

— Мы к этому вернёмся. Вы знаете где Вы?

Лэнгдон озвучил свою лучшую догадку.

— В Массачусетской больнице?

Доктор Брукс сделала ещё одну запись.

— А есть кто-нибудь, кому нам следует позвонить? Жена? Дети?

— Никого, — ответил Лэнгдон инстинктивно. Он всегда наслаждался одиночеством и независимостью, которую предоставляла выбранная им холостяцкая жизнь, хотя ему пришлось признать, что в его текущей ситуации он предпочёл бы, чтобы рядом было знакомое лицо. — Есть несколько коллег, которым я мог бы позвонить, но я в порядке.

Доктор Брукс закончила писать, и подошёл старший врач. Поглаживая свои густые брови, он достал из кармана маленький диктофон и показал его доктору Брукс. Она понимающе кивнула и повернулась к своему пациенту.

— Мистер Лэнгдон, когда Вы вечером поступили, Вы что-то беспрестанно бормотали. — Она поглядела на доктора Маркони, который взял записывающее устройство и нажал кнопку.

Запись начала проигрываться и Лэнгдон услышал свой собственный слабый голос, постоянно бормочущий одну и ту же фразу: «Оч… жаль. Оч… жаль.»

— По-моему, похоже, — сказала женщина, — как будто вы говорите — Очень жаль. Очень жаль.

Лэнгдон согласился, и все же он не помнил об этом.

Доктор Брукс устремила на него тревожный напряжённый взгляд.

— У Вас есть какая-нибудь идея почему Вы могли так говорить? Вы о чём-то жалеете?

Пока Лэнгдон исследовал тёмные закоулки своей памяти, он снова увидел женщину в вуали. Она стояла на берегу кроваво-красной реки, окружённая телами. Зловоние смерти вернулось.

Лэнгдона охватило внезапное инстинктивное чувство угрозы… не только для себя… но и для каждого. Пиканье кардиомонитора быстро ускорилось. Его мышцы напряглись и он попытался сесть.

Доктор Брукс быстро приложила твёрдую руку к грудине Лэнгдона, заставляя его откинуться. Она бросила взгляд на бородатого врача, который подошёл к рядом стоящей стойке и начал что-то подготавливать.

Доктор Брукс нависла над Лэнгдоном и теперь прошептала:

— Мистер Лэнгдон, тревога распространена при черепно-мозговых травмах, но Вам нужно держать спой пульс под контролем. Никакого движения. Никакого волнения. Просто лежите неподвижно и отдыхайте. С Вами все будет в порядке. Ваша память понемногу вернётся.

Врач вернулся уже со шприцем, который он вручил доктору Брукс. Она ввела его содержимое Лэнгдону внутривенно.

— Просто лёгкое успокоительное, чтобы снизить напряжение, — объяснила она, — оно поможет справиться с болью. — Она встала, собираяь уйти. — С вами будет все в порядке, мистер Лэнгдон. Просто поспите. Если вам что-нибудь понадобится, жмите кнопку на вашей кровати.

Она выключила свет и вышла вместе с бородатым врачом.

В темноте Лэнгдон почувствовал, как лекарство проникло в его организм, почти незамедлительно увлекая тело назад в глубокий колодец, из которого он выплыл. Он боролся с чувством сна, заставляя глаза оставаться открытыми в темноте палаты. Он попытался сесть, но его тело как-будто превратилось в цемент.

Как только Лэнгдон сместился, он снова оказался лицом к окну. Огни погасли, а в тёмном стекле его отражение исчезло, сменившись святящимся вдалеке небом.

Среди очертаний шпилей и куполов один величественный фасад преобладал в поле зрения Лэнгдона. Строение было впечатляющей каменной крепостью с зубчатым парапетом и трёхсотфутовой башней, которая расширялась возле верхушки, выпячивая наружу массивную парапетную стену с бойницами.

Лэнгдон резко сел в постели, боль взорвалась в его голове. Он поборол жгучую пульсацию и пристально посмотрел на башню.

Лэнгдон хорошо разбирался в средневековой архитектуре.

Эта башня была единственной в мире.

К сожалению, она также располагалось в четырёх тысячах миль от Массачусетса.

За его окном, скрытая в тенях Виа Торрегалли, крепко сложённая женщина без усилий слезла со своего мотоцикла BMW и двинулась вперёд с энергией пантеры, преследующей добычу. Её взгляд был острым. Её коротко подстриженные волосы — уложенные в виде шипов — выделялись на фоне поднятого воротника её чёрного кожаного костюма для езды. Она проверила своё оружие с глушителем и смерила взглядом окно, где Роберт Лэнгдон только что погасил свет.

Незадолго до этого вечера ее основная миссия была ужасным образом провалена.

Воркование единственного голубя изменило всё.

Теперь она пришла, чтобы это исправить.

Глава 2

Я ВО ФЛОРЕНЦИИ?

Голова Роберта Лэнгдона болезненно пульсировала. Сейчас он сидел на больничной койке и тыкал пальцем по кнопке вызова врача. Несмотря на действие успокоительного, его сердце билось изо всех сил.

Доктор Брукс поспешила вернуться, ее конский хвост подпрыгивал при ходьбе.

— Вы в порядке?

Лэнгдон озадаченно покачал головой:

— Я в… Италии?

— Хорошо, — сказала доктор. — Вы начинаете вспоминать.

— Нет! — Лэнгдон указал на внушительное строение вдалеке. — Я узнаю Палаццо Веккьо.

Доктор Брукс снова включила свет и силуэт Флоренции исчез. Она подошла к кровати, спокойно шепча.

— Мистер Лэнгдон, незачем беспокоиться. Вы страдаете от лёгкой амнезии, но доктор Маркони подтвердил, что функции Вашего мозга в порядке.

Также подбежал бородатый врач, очевидно услышавший кнопку вызова. Он проверил кардиомонитор Лэнгдона, пока молодой врач говорила с ним на быстром, беглом итальянском — что-то насчёт того как Лэнгдон был «взволнован»(ит.), узнав что он в Италии.

Взволнован? Подумал Лэнгдон сердито. Даже ошеломлен! Адреналин бушевал в его организме, сражаясь с успокоительным.

— Что со мной произошло? — требовал он. — Какой сейчас день?

— Все в порядке, — сказала она. — Сейчас утро понедельника, восемнадцатое марта.

Понедельник. Лэнгдон напряг свою больную голову, пытаясь вспомнить последние образы — холод и темнота — дорога в одиночестве по гарвадскому кампусу на цикл вечерних субботних лекций. Это было два дня назад? Острая паника охватила его, когда он попытался вспомнить, что вообще было на лекции или после нее. Ничего. Частота сигналов кардиомонитора ускорилась.

Почесав бороду, старший доктор продолжил налаживать оборудование, пока доктор Брукс снова не села рядом с Лэнгдоном.

— Вы поправитесь, — заверила она, говоря спокойным голосом. — Мы обнаружили у вас ретроградную амнезию, что обычно при травме головы. Ваши воспоминания в течение нескольких дней могут быть искажены или утеряны, но скоро все восстановится. — Она сделала паузу. — Вы помните мое имя? Я сказала его, когда пришла.

Лэнгдон задумался на мгновение.

— Сиенна. Доктор Сиенна Брукс.

Она улыбнулась.

— Видите? Вы уже формируете новые воспоминания.

Боль в голове Лэнгдона была почти невыносимой, и все вокруг расплылось.

— Что…произошло? Как я сюда попал?

— Я думаю, Вам надо отдохнуть и, может быть…

— Как я сюда попал? — требовательно спросил Лэнгдон, и ритм его сердца на мониторе ускорился.

— Хорошо, только успокойтесь, — сказала доктор Брукс, перемениваясь нервным взглядом со своим коллегой. — Я расскажу вам. — Ее голос стал более серьезным. — Мистер Лэнгдон, три часа назад, вы завалились в наше отделение скорой помощи с кровоточащей раной в голове и тут же упали на пол. Никто не имел понятия, кто вы и как сюда попали. Вы что-то бормотали на английском, поэтому доктор Маркони попросил меня помочь. Я из Великобритании, а сюда приехала в отпуск.

Лэнгдон почувствовал себя очнувшимся в картине Макса Эрнста. Какого черта я делаю в Италии? Обычно Лэнгдон приезжал сюда каждый июнь на художественную конференцию, но сейчас был март.

От успокоительного становилось все тяжелее, и он почувствовал себя, как будто земное притяжение пытается все сильнее придавить его к матрацу. Лэнгдон боролся с этим, и держал голову, пытаясь оставаться бдительным.

Доктор Брукс наклонилась к нему, словно ангел. — Пожалуйста, мистер Лэнгдон, — прошептала она. — Травма головы требует осторожного обращения в первые сутки. Вам необходим отдых, или вы можете серьезно пострадать.

Внезапно по внутренней связи раздался потрескивающий голос: — Доктор Маркони?

Бородатый доктор нажал кнопку на стене и ответил: — Si?

Голос по внутренний связи говорил на быстром итальянском. Лэнгдон не понял, что, но увидел, как доктора обменялись удивленными взглядами. Или тревожными?

— Memento, — ответил Маркони, заканчивая разговор.

— Что происходит? — спросил Лэнгдон.

Глаза доктора Брукс, казалось, немного сузились.

— Это был администратор отделения интенсивной терапии. К вам посетитель.

Луч надежды прорезался сквозь неуверенность Лэнгдона. — Это отличные новости! Возможно, этот человек знает, что со мной произошло.

Она выглядела неуверенной. — Странно, что кто-то пришел к вам. У нас нет вашего имени и вы даже еще не зарегистрированы.

Борясь с успокоительным, Лэнгдон неуклюже принял вертикальное положение.

— Если он знает, что я здесь, то должен знать, что произошло!

Доктор Брукс посмотрела на доктора Маркони, который покачал головой и постучал по своим часам. Она повернулась обратно к Лэнгдону.

— Это отделение интенсивной терапии, — объяснила она. — Никому нельзя входить до девяти утра. Сейчас доктор Маркони выйдет и узнает, кто этот посетитель и чего он или она хочет.

— Как насчет того, чего хочу я? — спросил Лэнгдон.

Доктор Брукс терпеливо улыбнулась и понизила голос, наклоняясь ближе. — Мистер Лэнгдон, есть некоторые вещи, о которых вы не знаете… о том, что с вами случилось. И прежде чем вы поговорите с кем-нибудь, думаю, будет справедливо, чтобы вы знали обо всех фактах. К сожалению, я не думаю, что сейчас вы достаточно сильны, чтобы…

— Каких фактах? — потребовал Лэнгдон, пытаясь держаться выше. Катетер в его руке сдавило, и он почувствовал себя, как будто его тело стало весить несколько сотен фунтов. — Все, что мне известно, это то, что я в больнице во Флоренции и что я прибыл, повторяя слова «Очень жаль…».

Ему на ум пришла пугающая мысль.

— Я виноват в дорожном происшествии? — спросил Лэнгдон. — Я кого-нибудь покалечил?

— Нет, нет, — сказала она. — Я так не думаю.

— Тогда что? — настаивал Лэнгдон, свирепо глядя на обоих докторов. — Я имею право знать, что происходит!

Последовало длительное молчание, затем доктор Маркони неохотно кивнул своей молодой привлекательной коллеге. Доктор Брукс выдохнула и подвинулась ближе к его краю кровати. — Хорошо, позвольте мне рассказать вам, что я знаю… а вы спокойно выслушаете меня, идет?

Лэнгдон кивнул, движение головой сразу же вызвало боль по всему черепу. Он проигнорировал это, желая получить ответы.

— Во-первых, дело в том, что… ваша рана головы не была вызвана несчастным случаем.

— Что ж, это облегчение.

— Не совсем. На самом деле, она была вызвана пулей.

Кардиомонитор Лэнгдона запульсировал быстрее. — Прошу прощения?

Доктор Брукс продолжила неуклонно и быстро. — Пуля пробила верх вашего черепа и вполне вероятно привела к сотрясению мозга. Вам очень повезло, что вы выжили. Дюймом ниже и …. Она покачала головой.

Лэнгдон смотрел на нее в неверии. Кто-то в меня стрелял?

В холле вспыхнул спор и раздались сердитые голоса. Звучало как-будто кто бы ни прибыл навестить Лэнгдона — он не хотел ждать. Почти сразу Лэнгдон услышал как тяжёлая дверь далеко в конце коридора распахнулась. Он смотрел пока не увидел фигуру, приближающуюся по проходу.

Женщина была полностью одета в чёрную кожу. Она была в хорошей форме и сильная, с шипастыми волосами. Она двигалась легко, как будто её ноги не касались земли и она направлялась прямиком в палату Лэнгдона.

Не колеблясь, доктор Маркони ступил в открытый дверной проём, чтобы преградить путь непрошеной гостье. «Стой!» (ит.) скомандовал он, протянув ладонь жестом полицейского.

Незнакомка, не сбавляя шагу, вынула пистолет с глушителем. Прицелилась доктору Маркони прямо в грудь и выстрелила.

Последовал характерный хлопок.

Лэнгдон с ужасом наблюдал, как доктор Маркони пошатнулся, задом ввалился в комнату, прижимая руку к груди, упал на пол; его белый халат быстро пропитался кровью.

Глава 3

В пяти милях от побережья Италии роскошная 237-футовая яхта «Обман» плыла в предрассветном тумане, который поднимался от мягко вращающейся зыби Адриатики. Стальной корпус корабля был разукрашен в темно-серый цвет, отчетливо придавая ему недружелюбную ауру военного судна.

Ценой свыше 300 миллионов долларов США, судно могло похвастаться всеми привычными удобствами: спа, бассейном, кинотеатром, персональной подводной лодкой и вертолетной площадкой. Однако, комфорт корабля не особо интересовал его владельца, который, получив яхту пять лет назад, выкинул из нее все лишнее и установил хорошо защищенный, армейский, электронный командный центр.

Подключённая к трем выделенными спутниковым линиям связи и к дополнительному массиву наземных ретрансляционных станций, аппаратная судна «Мендасиум» имела штат из чуть ли не двух десятков людей — технических специалистов, аналитиков, координаторов операций — которые жили на борту и находились в постоянном контакте с принадлежавшими организации различными наземными операционными центрами.

В бортовую систему охраны судна входили небольшой взвод обученных солдат, две системы обнаружения ракет и арсенал из самых последних моделей вооружения. С прочим вспомогательным персоналом — поварами, уборщиками и прислугой, общее количество людей на борту переваливало за сорок. Судно Мендасиум было, в результате, передвижным офисным сооружением, из которого её владелец управлял своей империей.

Известный своим работникам только как «хозяин», это был маленький, низкорослый человек со смуглой кожей и глубоко посаженными глазами. Его невзрачная внешность и прямолинейные манеры, пожалуй, хорошо вязались с человеком, сколотившим обширное состояние на предоставлении особого набора тайных услуг теневым представителям неформальных общественных групп.

Его называли по-разному — бездушным наемником, посредником греха, пособником дьявола — но он не был никем из перечисленного. Хозяин просто обеспечивал своих клиентов возможностью следовать их амбициям без последствий; то, что человечество было греховно по природе, было не его проблемой.

Не обращая внимания на критиков и их этические возражения, хозяин направил свой компас на неподвижную звезду. Он построил свою репутацию — и репутацию Консорциума — на двух золотых правилах.

Никогда не давай обещания, которое не сможешь выполнить.

И никогда не лги клиенту.

Ни при каких обстоятельствах.

В своей профессиональной деятельности хозяин никогда не нарушал обещаний и в сделке не давал обратного хода. Его слово было весомым — абсолютной гарантией — и хотя, конечно, бывали контракты, о заключении которых он сожалел, никогда не рассматривалось вариантов из них выйти.

Этим утром, выйдя на частный балкон из своей каюты, хозяин смотрел на вспененное море и пытался успокоиться, не обращая внимание на боль в желудке.

Решения, которые мы принимаем в прошлом, строят наше настоящее.

Судя по прошлым решениям, он мог преодолевать почти любое минное поле и всегда преуспевать. Сегодня, однако, когда он пристально посмотрел из окна на отдаленные огни итальянского материка, он почувствовал себя на краю. И это было нетипично для него.

Год назад на этом самом судне он принял решение, последствия которого ныне угрожали всему, что он выстроил. Я согласился оказать услугу не тому человеку. В то время хозяин никак не мог об этом знать, и всё же, теперь тот просчёт привёл к шквалу непредвиденных проблем, вынудив его направить на места своих лучших агентов с приказами «чего бы это ни стоило» удержать на плаву его накренившийся корабль.

В данный момент хозяин ожидал вестей, в частности, от одного из своих оперативных агентов.

Вайентa, думал он, представляя мускулистого эксперта с волосами в виде шипов. Вайента, которая служила ему безупречно до этой миссии, вчера вечером сделала ошибку, которая имела страшные последствия. Прошедшие шесть часов были схваткой, отчаянной попыткой восстановить контроль над ситуацией.

Вайента утверждала, что ее ошибка была результатом простой неудачи — неуместное воркование голубя.

Хозяин, однако, не верил в удачу. Все, что он делал, было организовано, чтобы уничтожить хаотичность и исключить случайность. Контроль был отличительной чертой военного полицейского — предвидение каждой возможности, предупреждение каждого ответа и формирование действительности на пути к желаемому результату. У него был безупречный послужной список успехов, и умение хранить тайну, и благодаря этому появилась потрясающая клиентура — миллиардеры, политики, шейхи и даже целые правительства.

На востоке первый слабый утренний свет начал поглощать самые низкие звезды на горизонте. На палубе стоял хозяин и терпеливо ждал донесения от Вайенты, что ее миссия прошла точно как запланировано.

Глава 4

На какое-то мгновение Лэнгдону показалось, что время остановилось.

Доктор Маркони лежал на полу, из его груди текла кровь. Борясь с успокоительным, Лэнгдон поднял глаза на убийцу с ирокезом, которая шагала по коридору, преодолевая последние несколько метров до открытой двери. Приблизившись к порогу, она глянула в сторону Лэнгдона и мгновенно развернула свое оружие в его направлении … целясь в голову.

«Я сейчас умру, — подумал Лэнгдон. — Здесь и сейчас».

В маленькой комнате оглушающе прозвучал выстрел.

Лэнгдон отпрянул, уверенный, что его застрелили, но звук не был порожден пистолетом женщины. Это был стук захлопнувшейся тяжелой металлической двери: Доктор Брукс бросилась на нее всем телом и защелкнула замок.

С расширившимися от страха глазами доктор Брукс мгновенно развернулась и присела рядом со своим лежащем в крови коллеге, проверяя ему пульс. Доктор Маркони закашлялся кровью, и она потекла по его щеке в бороду. После этого доктор больше не двигался.

— Enrico, no! Ti prego! — закричала Брукс.

Снаружи в металлическую обивку двери стали биться пули. Из коридора послышались крики тревоги.

Каким-то образом тело Лэнгдона начало двигаться, паника и инстинкт пересилили успокоительное. Пока он неуклюже выбирался из постели, жгучаю боль разрывал правую руку. На мгновение он подумал, что одна из пуль прошла сквозь дверь и попала в него, но, глянув вниз. он понял, что на его руке сломалась капельница. Пластиковый катетер торчал из предплечья, и из трубки текла теплая кровь.

Теперь Лэнгдон полностью очнулся.

Согнувшись у тела Маркони, доктор Брукс продолжала искать пульс, а ее глаза застилались слезами. Потом, будто внутри нее щелкнул переключатель, она поднялась и повернулась к Лэнгдону. Выражение ее лица изменилось прямо у Лэнгдона на глазах, молодые черты ожесточились уверенным самообладанием опытного врача, имеющего дело с кризисом заболевания.

— Идите за мной, — скомандовала она.

Доктор схватила Лэнгдона за руку и потянула его через комнату. Из коридора по-прежнему слышались звуки стрельбы и хаоса. Лэнгдон двинулся вперед на нетвердых ногах. Его разум был бодр, но напичканное лекарством тело медленно реагировало на команды, подаваемые мозгом. Двигайся! Лэнгдон ощущал стопами ног холод плиточного пола, а больничный халат едва ли был достаточно длинным, чтобы скрыть всю его шестифутовую фигуру. Он чувствовал, как кровь стекала по руке в ладонь.

Пули продолжали грохотать о тяжелую ручки двери, и доктор Брукс грубо подтолкнула Лэнгдона в небольшую ванную комнату. Она собиралась уходить, но остановилась, вернулась, подбежала к стойке и схватила его пропитанный кровью пиджак из шотландского твида.

Забыла мой проклятый пиджак!

Она вернулась в ванную, сжимая в руках пиджак, и быстро замкнула дверь. Как раз в это мгновение распахнулась дверь во внешнюю комнату.

Молодая женщина-доктор взяла себя в руки. Она шагнула через крошечную ванную комнату ко второй двери, и открыв ее, завела Лэнгдона в послеоперационную, находящуюся рядом. Под звуками стрельбы она выглянула в коридор и, быстро схватив руку Лэнгдона, потащила его к лестничной клетке. Внезапный рывок вызвал у Лэнгдона головокружение, он почувствовал, что может отключиться в любой момент.

Следующие пятнадцать секунд были как в тумане…он спускался…спотыкался…падал. Стук в его голове был почти невыносим. Теперь его видение казалось более расплывчатым, а его мышцы стали такими вялыми, что каждое движение было заторможенным.

Но затем воздух похолодел.

Я снаружи.

Когда доктор Брукс проталкивала его по тёмному переулку, подальше от здания, Лэнгдон наступил на что-то острое и упал, сильно ударившись о тротуар. Она с трудом подняла его на ноги, громко проклиная тот факт, что ему дали успокоительное.

Когда они приблизились к концу переулка, Лэнгдон опять споткнулся. На сей раз она оставила его на земле, выбежала на мостовую и крикнула кому-то вдалеке. Лэнгдону удалось различить слабый зелёный огонёк такси, остановившегося перед больницей. Машина была неподвижна, водитель её явно уснул. Доктор Брукс завизжала и стала дико размахивать руками. Наконец, фары такси ожили, и оно лениво двинулось в их сторону.

Позади Лэнгдона в переулке распахнулась дверь, за этим послышался быстро приближающийся звук шагов. Он обернулся и увидел направлявшийся к нему тёмный силуэт. Лэнгдон попытался снова встать на ноги, но докторша его уже ухватила и затолкнула на заднее сидение стоявшего без дела Фиата-такси. Он оказался наполовину на сидении, наполовину на полу, ибо доктор Брукс нырнула поверх него, захлопнув дверцу.

Водитель с заспанными глазами обернулся и уставился на экзотичную парочку, которая буквально кубарем вкатилась к нему в такси — молодая женщина в медицинской робе с завязанными в пучок волосами и мужчина в наполовину разорванном халате и с кровоточащей рукой. Он явно уже собирался сказать им, чтобы убирались к чертям из его машины, как тут разлетелось боковое зеркало. Из переулка выскочила женщина в черном кожаном одеянии с оружием наготове. Её пистолет ещё раз издал хлопок, как только доктор Брукс ухватила голову Лэнгдона и пригнула её. Заднее стекло рассыпалось, обдав их стеклянной крошкой.

Водитель не нуждался в дальнейших распоряжениях. Он ударил ногой по педали газа, и такси сорвалось с места.

Лэнгдон находился на грани потери сознания. Кто-то пытается убить меня?

Как только такси выехало за угол, доктор Брукс выпрямилась на сидении и взяла Лэнгдона за пораненную руку. Катетер неудобно торчал из дыры в плоти.

— Посмотрите в окно, — потребовала она.

Лэнгдон повиновался. За окном в темноте мелькали призрачные надгробные плиты. Это вполне соответствовало случаю, что они проезжали кладбище. Лэнгдон почувствовал, как пальцы доктора мягко нащупали катетер и затем без предупреждения, она выдернула его.

Жгучая волна боли ударила прямо в голову Лэнгдона. Он почувствовал, как его глаза закатились, и затем все почернело.

Глава 5

Пронзительный звонок телефона заставил хозяина отвести взгляд от успокаивающей дымки Адриатики, и он быстро шагнул обратно в свою каюту-офис.

«Самое время», — подумал он, с нетерпением ожидая новостей.

Экран его компьютера на столе загорелся, сообщая о входящем звонке, поступающем с личного шведского телефона Sectra Tiger XS с функцией шифрования голоса, и который был переадресован через четыре неотслеживаемых роутера, прежде чем соединится с кораблем.

Он надел наушники.

— Хозяин слушает, — сказал он, медленно и тщательно выговаривая слова. — Говорите.

— Это Вайента, — ответил голос.

Хозяин почувствовал необычную нервозность в ее голосе. Полевые агенты редко говорили лично с хозяином, и еще реже они сохраняли свою работу после провала, подобного тому, что произошел этой ночью. Тем не менее, хозяин потребовал отправить агента на место операции, с целью поправить дела, и Вайента подходила для этой работы более других.

— У меня есть новости, — сказала Вайента.

Хозяин сохранял молчание, тем самым намекая, чтобы она продолжала.

Когда она заговорила, ее голос был бесстрастным, очевидно, попытка показать профессионализм.

— Лэнгдон спасся, — сказала она. — Объект у него.

Хозяин сел за свой стол и очень долгое время молчал.

— Понятно, — наконец-то ответил он. — Я думаю, он обратится к властям так скоро, как только сможет.



Двумя палубами ниже хозяина, в центре управления безопасности корабля, старший координатор Лоуренс Ноултон сидел в своей личной кабине и наблюдал, как хозяин завершает зашифрованный звонок. Он надеялся, что новости были хорошими. Напряжение хозяина было ощутимым в последние несколько дней, поэтому каждый агент на корабле знал, что ставки на эту операцию были очень высоки.

Ставки были немыслимо высоки, и на этот раз Вайента не могла ошибиться.

Ноултон привык руководить тщательно проработанными стратегиями, но именно сейчас операция потерпела полный провал, и хозяину пришлось взять контроль в свои руки.

Мы перешли на неизведанную территорию.

Хотя в разных местах по всему миру проводилось ещё с полдюжины операций, все они поддерживались местными отделениями Консоциума, давая этим хозяину и экипажу его яхты «Мендасиум» возможность сосредоточиться исключительно на этой.

Несколько дней назад один их клиент допрыгался и был убит во Флоренции, но у Консорциума на его счет оставался длинный перечень услуг — особых заданий, которые тот человек доверил этой организации вне зависимости от обстоятельств — и Консорциум, как и всегда, собирался последовательно всё выполнить, не задаваясь вопросами.

У меня свои задания, подумал Ноултон, намереваясь действовать строго по инструкциям. Он вышел из своей звукоизолированной застеклённой кабины, пройдя мимо других отсеков — прозрачных и непрозрачных — в которых дежурные офицеры разбирались с другими аспектами той же операции.

Ноултон прошёл сквозь тонкие слои кондиционированного воздуха главной аппаратной, кивая техперсоналу, и зашёл в прилегающее небольшое хранилище с полудюжиной сейфов. Открыл один из сейфов и положил на место его содержимое, в этот раз — ярко-красную карту памяти. Согласно закреплённому ярлыку, на карте был большой видеофайл, который по предписанию клиента им следовало загрузить на ключевые медиапорталы в конкретное время следующим утром.

Завтра весьма несложно будет анонимно загрузить файл, но согласно инструкции для всех файлов, сегодня по графику намечено было оценить этот файл — за сутки до отправки — чтобы убедиться, что у Консорциума есть достаточно времени на всю необходимую расшифровку, компилирование и другие виды подготовки, которые могут потребоваться перед загрузкой точно в срок.

Случайностей быть не должно.

Ноултон вернулся в свою стеклянную будку и закрыл громоздкую стеклянную дверь, отгородившись от внешнего мира.

Он щёлкнул на стене переключателем, и его кабина тут же стала непрозрачной. Для конфиденциальности все офисы со стеклянными стенами на борту «Мендасиума» были построены с применением электрохромного стекла на «взвешенных частицах». Прозрачностью такого стекла легко управлять пропусканием или выключением электрического тока, что либо упорядочивает, либо снова делает случайной ориентацию миллионов мельчайших частиц стержневой формы, рассредоточенных внутри панели.

Деление на отсеки имело фундаментальное значение для успеха Консорциума.

Знать только о своей части операции. Ничего не обсуждать с другими.

Теперь, устроившись поудобней в своем личном пространстве, Ноултон воткнул карту памяти в компьютер и запустил файл, чтобы начать оценку.

Экран мгновенно почернел…и его колонки начали издавать тихий звук плескающейся воды. Изображение медленно появлялось на экране…безформенное и мрачное. Возникая из темноты, картинка начала обретать форму… пространство внутри пещеры…или какой-то огромной комнаты. Вместо пола была вода, как в подземном озере. И как ни странно, вода, казалось, была освещена…как будто изнутри.

Ноултон никогда не видел ничего подобного. Всё в пещере светилось зловещим красноватым цветом, а на ее бледные стены падали усикоподобные отражения покрытой рябью воды. Что это за…место?

Звуки всплесков продолжались, и камера начала наклоняться вперед и опускаться вниз, прямо к воде, пока не прошла сквозь освещенную поверхность. Шум журчащей воды прекратился, сменившись зловещей подводной тишиной. Здесь, под водой, камера продолжала опускаться и, пройдя несколько футов, остановилась, сфокусировавшись на покрытом илом дне пещеры.

Ко дну была привинчена сверкающая титановая пластина.

На пластине была надпись.

В ЭТОМ МЕСТЕ И В ЭТО ВРЕМЯ

МИР ИЗМЕНИЛСЯ НАВСЕГДА.

В нижней части пластины были выгравированы имя и дата.

Это было имя их клиента.

А дата обозначала… завтрашний день.

Глава 6

Лэнгдон почувствовал на себе крепкие руки…вытягивающие его из бредового состояния и помогающие ему выйти из такси. Асфальт стал холодным под его босыми ногами.

Опираясь на стройную фигуру доктора Брукс, Лэнгдон, покачиваясь, двигался между двумя многоэтажками. Утренний воздух шумел, вздымая его больничный халат, и Лэнгдон почувствовал холодный ветерок в местах, где его быть не должно.

Успокоительное, которое ему дали в больнице, сделало его ум таким же затуманенным, как и его зрение. Лэнгдон был будто под водой, пробиваясь сквозь вязкое, слабо освещенное пространство. Сиенна Брукс тащила его вперед, поддерживая с удивительной силой.

— Лестница, — сказала она, дав понять Лэнгдону, что они достигли запасного входа в здание.

Лэнгдон обхватил перила и с трудом потащился вперед, наступая на каждую ступеньку. Было тяжело. Доктор Брукс просто толкала его вперед. Когда они добрались до лестничной площадки, она набрала какие-то цифры на старой ржавой клавиатуре и дверь шумно открылась.

Воздух внутри был не намного теплее, но кафельный пол по ощущению был похож на мягкий ковер по сравнению с шершавым асфальтом на улице. Доктор Брукс привела Лэнгдона к крошечному лифту и, резко открыв складную дверь, подтолкнула его в кабинку, которая была размером не больше телефонной будки. Внутри пахло сигаретами MS — сладко-горьким ароматом, таким же распространенным в Италии, как аромат кофе эспрессо. Ненадолго запах смог прояснить ум Лэнгдона. В это время доктор Брукс нажала кнопку, и где-то над ним несколько старых механизмов, лязгнув, начали движение.

Вверх…

Скрипучая кабина лифта дребезжала и вибрировала с того момента, как начала свое восхождение. Поскольку стены были всего лишь металлической сеткой, Лэнгдон мог наблюдать, как они размеренно скользят вдоль внутренней части шахты лифта. Даже в полубессознательном состоянии преследующий Лэнгдона всю жизнь страх замкнутых пространств не отпускал его.

Не смотри.

Он прислонился к стене, пытаясь отдышаться. У него болело предплечье, и когда он посмотрел вниз, то увидел, что рукав твидового пиджака был неловко обвязан вокруг его руки как поддерживающая повязка. А сам пиджак тянулся за ним по земле, обтрёпанный и грязный.

Он закрыл глаза, чтобы унять стучащую боль в голове, но темнота снова охватила его.

Вновь всплыло знакомое видение — похожая на изваяние, женщина в вуали с амулетом и серебристыми волосами, струящимися локонами по ее плечам. Как прежде, она была на берегу реки в окружении кроваво-красных извивающихся тел. Она говорила с Лэнгдоном, в ее голосе слышалась мольба. Ищите и найдете!

Лэнгдона одолевало чувство, что он призван спасти ее…спасти их всех. Наполовину в земле, с торчащими вверх ногами они медленно падали вниз…один за другим.

— Кто ты!? — прокричал он в тишине. — Чего ты хочешь?!

Ее роскошные серебристые волосы начали трепетать на горячем ветру. Наше время тает, прошептала она, касаясь амулета на ожерелье. Затем без предупреждения она прорвалась сквозь столб слепящего огня, который вздымался над рекой, охватывая их обоих.

Лэнгдон закричал, его глаза распахнулись.

Доктор Брукс посмотрела на него с беспокойством. — Что случилось?

— У меня опять галлюцинации! — воскликнул Лэнгдон. — Та же самая картина.

— Женщина с серебристыми волосами? И мертвые тела?

Лэнгдон кивнул, и бисеринки пота выступили у него на лбу.

— Вам станет лучше, — уверила его она, хотя в ее голосе были сомнения. — Повторяющиеся видения распространены при амнезии. Функции мозга, которые распределяют и регистрируют ваши воспоминания, были временно нарушены, и поэтому все смешивается в одну картину.

— Не очень-то приятную картину, — уточнил он.

— Я знаю, но пока вы не оправитесь, ваши воспоминания будут запутанными и беспорядочными — прошлое, настоящее и воображаемое все смешается. То же самое происходит во снах.

Лифт покачнулся перед остановкой, и доктор Брукс распахнула складную дверь. Они снова пошли, на сей раз вниз по темному, узкому коридору. Они прошли мимо окна, за которым в утреннем свете начали появляться темные силуэты флорентийских крыш. В дальнем конце коридора она присела вниз, вынула ключ из-под горшка с высохшим комнатным растением и отперла дверь.

Квартира была крошечной, воздух внутри был смесью запаха ароматизированной ванильной свечи и старых ковров. Мебель и художественные работы, в лучшем случае, были бессодержательными — как будто она покупала их на распродаже. Доктор Брукс настроила термостат, и батареи начали прогреваться.

Она остановилась на мгновение и закрыла глаза, тяжело выдыхая, чтобы взять себя в руки. Затем она повернулась и помогла Лэнгдону войти в скромную кухоньку, в которой располагались стол и два хлипких стула.

Лэнгдон сделал движение к стулу, надеясь присесть, но доктор Брукс, обхватив его одной рукой, другой рукой приоткрыла застеклённый шкафчик. Шкафчик был почти пустым … крекеры, несколько упаковок пасты, жестяная банка кока-колы и баночка с таблетками NoDoz.

Она вынула баночку и высыпала шесть капсул в ладонь Лэнгдона. — Кофеин, — сказала она. — На тот случай, когда я работаю в ночные смены как сегодня вечером.

Лэнгдон положил таблетки в рот и огляделся вокруг в поисках воды.

— Разжуйте их, — сказала она. — Так они подействуют быстрее, и помогут нейтрализовать успокоительное.

Лэнгдон начал жевать и немедленно съежился. Таблетки были горькие на вкус, явно предполагалось, что их нужно глотать целиком. Доктор Брукс открыла холодильник и вручила Лэнгдону полупустую бутылку Сан Пелегрино. Он с благодарностью сделал большой глоток.

Доктор с «конским хвостиком» одной рукой удалила импровизированный бандаж, который она соорудила из его пиджака, и положила его на кухонный стол. Потом она тщательно исследовала его рану. Когда она держала его обнаженную руку, Лэнгдон почувствовал, как дрожали ее тонкие пальцы.

— Вы будете жить, — констатировала она.

Лэнгдон надеялся, что с ней все в порядке. Он с трудом понимал то, что они оба только что пережили. — Доктор Брукс, — сказал он, — мы должны позвонить кому-нибудь. Консульство … полиция. Хотя бы кому-нибудь.

Она кивнула в знак согласия.

— И вообще, хватит называть меня доктором Брукс — меня зовут Сиенна.

Лэнгдон кивнул. — Спасибо. Я — Роберт. — Убегая, чтобы спасти свои жизни, они только что придумали нечто похожее на договор, который гарантировал основание называть друг друга по имени. — Ты сказала, что ты англичанка?

— Да, по рождению.

— Ты говоришь без акцента.

— Вот и хорошо, — ответила она. — Я с трудом от него избавилась.

Лэнгдон хотел было поинтересоваться, зачем, но Сиенна жестом велела ему следовать за ней. Она провела его узким коридором в небольшую, мрачную ванную. В зеркале над раковиной Лэнгдон мельком взглянул на свое отражение — впервые после того, как видел его в оконном стекле больничной палаты.

Не хорошо. Густые темные волосы Лэнгдона были спутаны, а глаза налиты кровью и выглядели устало. На его скулах был слой щетины.

Сиена включила кран и подставила травмированное предплечье Лэнгдона под ледяную воду. Его как будто резко ужалило, но он держался и не убирал плечо, лишь вздрагивая.

Сиенна достала свежее полотенце и спрыснула его антибактериальным мылом. — Ты можешь не смотреть.

— Все в порядке. Меня не беспокоит…

Сиена начала яростно тереть, и жгучая боль пронзила руку Лэнгдона. Он сжимал челюсть, чтобы не закричать от боли.

— Ты ведь не хочешь заработать инфекцию, — сказала она, и стала тереть еще сильнее. — Кроме того, если ты собирашься звонить властям, то нужно выглядеть бодрее, чем сейчас. Ничто не активирует производство адреналина лучше, чем боль.

Лэнгдон продержался целых десять секунд прежде, чем с силой отдернул руку. Хватит! По общему признанию, он чувствовал себя более сильным и вполне пришел в себя; боль в руке теперь полностью затмила головная боль.

— Хорошо, — сказала она, выключая воду и насухо вытирая его руку чистым полотенцем. Потом Сиена сделала маленькую повязку на его предплечье. И пока она делала это, Лэнгдон почувствовал, что его что-то смущает, и он только что заметил — что-то сильно беспокоило его.

В течение почти четырех десятилетий Лэнгдон носил старые часы из коллекции с Микки-Маусом, подарок его родителей. Улыбчивое лицо Микки и поднятые в широком приветствии руки всегда служили ему ежедневным напоминанием, чтобы он улыбался чаще и относился к жизни не так серьезно.

— Мои часы …,- Лэнгдон запинался. — Они исчезли! Без них он внезапно почувствовал себя неуютно. — Они были на мне, когда меня доставили в больницу?

Сиенна бросила на него недоверчивый взгляд, явно озадаченная тем, что его беспокоит такая безделица.

— Не помню никаких часов. Просто тебе надо выспаться. Я через несколько минут вернусь, и мы сообразим, как тебе помочь.

Она повернулась к выходу, но задержалась у двери, встретившись с ним взглядом в зеркале.

— А пока меня не будет, предлагаю тебе хорошенько подумать, с чего это кому-то нужно тебя убить. Думается, это первое, что спросят представители власти.

— Постой, куда ты уходишь?

— Нельзя же разговаривать с полицией полуголым. Я найду тебе одежду. У моего соседа примерно такой же размер. Он в отъезде, а я кормлю его кота. За ним должок.

С этими словами Сиенна удалилась.

Роберт Лэнгдон обернулся к зеркальцу над раковиной и еле узнал уставившегося на него оттуда. Кто-то хочет моей смерти. Он снова мысленно услышал запись собственного бормотания в бреду.

— Очень жаль. очень жаль.

Он напрягал свою память, пытаясь вспомнить, что произошло … хотя бы что-нибудь. Он видел только пустоту. Лэнгдон знал лишь то, что он был во Флоренции и у него было пулевое ранение в голову.

Всматриваясь в свои утомленные глаза, Лэнгдон задумался, возможно ли в любой момент проснуться в своем кресле дома, сжимая пустой стакан для мартини и томик «Мертвых Душ», только чтобы напомнить себе, что никогда не следует смешивать «Бомбейский Сапфир» и Гоголя.

Глава 7

Лэнгдон сбросил пропитанный кровью больничный халат и обернул полотенце вокруг своей талии. Ополоснув водой лицо, он осторожно коснулся швов на затылке. Кожа была воспаленной, но когда он пригладил спутанные волосы в этом месте, рана почти исчезла. Таблетки кофеина подействовали, и он наконец почувствовал, что туман начал рассеиваться.

Думай, Роберт. Попытайся вспомнить.

Ванная без окон внезапно показалась замкнутой, и Лэнгдон отступил в коридор, двигаясь инстинктивно к полоске естественного света, которая проникала в коридор сквозь частично открытую дверь. Комната была своего рода импровизированным кабинетом, с дешевым столом, потертым вращающимся стулом, разными книгами на полу, и, к счастью … с окном.

Лэнгдон двинулся к дневному свету.

Восходящее вдали тосканское солнце едва начинало касаться самых высоких шпилей пробуждавшегося города — колоколен, Аббатства, Барджелло. Лэнгдон прижался лбом к прохладному стеклу. Мартовский воздух был свежим и холодным, он подчёркивал весь спектр солнечного света, который теперь уже показался из-за холмов.

Освещение для живописи, что называется.

Посреди горизонта возвышался величественный купол, крытый красной черепицей, его верхушка была украшена позолоченным медным шаром, сверкавшим подобно маяку. Домский собор. Брунеллески вошёл в историю архитектуры, спроектировав массивный купол базилики, и теперь, через пять с лишним сотен лет, эта конструкция высотой 115 метров продолжает стоять непоколебимым гигантом на Домской площади.

C чего это я оказался во Флоренции?

Для Лэнгдона, которого всегда влекло итальянское искусство, Флоренция давно стала одним из любимейших мест в Европе, куда он стремился. Это был город, на улицах которого ребенком играл Микеланджело, и в студиях которого зажёгся огонь итальянского Возрождения. Это была та самая Флоренция, галереи которой манили миллионы туристов посмотреть с восхищением на «Рождение Венеры» Боттичелли, «Благовещение» Леонардо и на предмет гордости и радости горожан — статую Давида.

Лэнгдон был заворожён «Давидом» Микеланджело ещё когда впервые увидел его подростком… тогда он зашёл в Академию изящных искусств… медленно продвигаясь через группу неотесанных микеланжеловских Приджони… и тут почувствовал, что его взгляд неотвратимо потянуло вверх, к этому пятиметровому шедевру. Большинство новых посетителей поражали величественные размеры Давида и его выраженная мускулатура, однако, Лэнгдон более всего пленительным находил гениально выбранную позу Давида. Микеланджело применил классический приём контрапоста — для создания иллюзии, что Давид наклоняется вправо и его левая нога почти невесома, в то время как на самом деле его левая нога удерживает тонны мрамора.

Статуя Давида пробудила в Лэнгдоне первое искреннее восхищение мощью этой великой скульптуры. Теперь Лэнгдона интересовало, не посещал ли он этот шедевр в последние несколько дней, но единственное воспоминание, которое он мог у себя вызвать, было о том, как он проснулся в больнице и увидел, что у него на глазах убивают ни в чём не повинного врача. Как жалко. Очень жалко.

Вина, которую он чувствовал, вызывала отвращение. Что я совершил?

Стоя у окна, боковым зрением он мельком увидел ноутбук на столе около себя. Что бы ни случилось с Лэнгдоном вчера вечером, он внезапно понял, что это может появиться в новостях.

Если у меня будет доступ к Интернету, я смогу найти ответы.

Лэнгдон повернулся к двери и позвал: — Сиенна?!

Тишина. Она всё ещё была в квартире соседа и искала одежду.

Не сомневаясь в том, что Сиенна поймет вторжение, Лэнгдон открыл ноутбук и включил его.

Экран домашнего компьютера Сиенны замерцал — стандартный Windows с голубым фоном. Лэнгдон немедленно зашел на поисковую страницу Гугл Италия и ввел словосочетание Роберт Лэнгдон.

Если бы мои студенты увидели меня сейчас, подумал он, начиная поиск. Лэнгдон все время предостерегал своих студентов от поиска в Гугле самих себя — новое экстравагантное времяпрепровождение, которое отражало навязчивую идею стать знаменитостью, которой теперь, казалось, обзавелась американская молодежь.

Открылась страница с результатами поиска — сотни ссылок, имеющих отношение к Лэнгдону, его книгам и лекциям. Совсем не то, что я ищу.

Лэнгдон ограничил поиск, выбирая раздел новостей.

Появилась другая страница: Новые результаты по запросу «Роберт Лэнгдон.»

Роберт Лэнгдон выступил с презентацией новой книги…

Роберт Лэнгдон получил ученую степень в….

Роберт Лэнгдон публикует книгу по символогии для начинающих…

Список был длиной в семь страниц, однако, каких-либо недавних ссылок Лэнгдон не увидел — явно ничего такого, что объяснило бы его нынешнее сложное положение. Что произошло вчера вечером? Лэнгдон настойчиво продолжал поиск и вышел на сайт «Флорентийской газеты», выходящей на английском во Флоренции. Он просмотрел заголовки, разделы экстренных новостей и полицейские сводки, где попадались статьи о домашних пожарах, о скандалах с правительственными растратами и о всевозможных мелких преступлениях.

Совсем ничего?!

Он задержался на свежих новостях о городском чиновнике, скончавшемся от сердечного приступа прошлой ночью на стоянке перед собором. Имя чиновника не разглашалось, но подозрений в убийстве не было.

Наконец, не зная куда зайти еще, Лэнгдон вошел в свой гарвардский почтовый ящик и проверил новые сообщения, надеясь найти хоть какие-то ответы. Все, что он увидел, было обычным потоком писем от коллег, студентов и друзей, большинство которых напоминали о встречах на следующей неделе.

Как будто никто не знает, что я пропал.

С возрастающей неуверенностью Лэнгдон выключил компьютер и закрыл крышку. Он собирался уходить, когда что-то попалось ему на глаза. В углу стола Сиенны, поверх пачки старых медицинских журналов и газет, лежала фотография, сделанная на Полароиде. На снимке были изображены улыбающиеся Сиенна Брукс и ее бородатый коллега доктор в вестибюле больницы.

Доктор Маркони, подумал одолеваемый чувством вины Лэнгдон, взяв и разглядев фотографию.

Когда Лэнгдон перекладывал фото на стопку с книгами, он с удивлением заметил сверху жёлтый буклет — потрепанную программку из лондонского театра Глоуб. Судя по обложке, она была к постановке шекспировской «Сон в летнюю ночь»… двадцатипятилетней давности.

На другой стороне программки, в ее верхней части была рукописная надпись, сделанная фломастером: Милая, я никогда не забуду, что ты чудо.

Лэнгдон поднял программку, обронив при этом на стол стопку газетных вырезок. Он попытался быстро их сложить, но, открыв буклет, лежавший в одной из выпавших страниц, резко остановился.

Он смотрел на фотографию ребенка, вылитого шекспировского персонажа, веселого эльфа Пака. На фото красовалась маленькая девочка, которой было не больше пяти лет, ее светлые волосы были сложены в знакомый конский хвост.

Под фотографией была подпись: родилась звезда.

Дальше следовало сентиментальное описание чуда детского театра, с исключительным уровнем IQ — Сиенны Брукс — которая за одну ночь запоминала реплики каждого персонажа и во время первых репетиций даже подсказывала слова другим актерам. За эти пять лет она увлеклась такими хобби, как скрипка, шахматы, биология и химия. Родом из состоятельной семьи лондонского пригорода Блэкхит, девочка стала знаменитостью в научных кругах; в четыре года она побеждала шахматного гроссмейстера его же методами и говорила на трех языках.

Боже мой, подумал Лэнгдон. Сиенна. Это объясняет несколько вещей.

Лэнгдон вспомнил одного из гарвардских выпускников, одаренного мальчика по имени Соул Крипке, который в шесть лет обучился ивриту, а в двенадцать прочел все работы Декарта. Затем, Лэнгдон вспомнил, как читал о молодом феномене по имени Моше Кай Кавалин, который в одиннадцать закончил колледж с средним баллом 4.0 и завоевал национальный титул боевых искусств, а четырнадцать опубликовал книгу под названием Мы сможем.

Лэнгдон взял другую газетную вырезку, газетную статью с фотографией Сиенны в семь лет: ГЕНИАЛЬНЫЙ РЕБЕНОК обладает IQ 208.

Лэнгдон даже не знал, что IQ может быть таким высоким. Согласно статье, Сиенна Брукс была виртуозной скрипачкой, могла освоить новый язык через месяц и сама выучила анатомию и физиологию.

Он посмотрел на другую вырезку из медицинского журнала: БУДУЩЕЕ МЫСЛИ: НЕ ВСЕ УМЫ СОЗДАНЫ ОДИНАКОВЫМИ.

В статье было фото Сиенны где-то в десятилетнем возрасте с теми же светлыми волосами, стоящей за крупной частью медицинского аппарата. Статья содержала интервью с доктором, который объяснял, что томография мозжечка Сиенны показала физические различия с мозжечками других, ее был больше и более подходящий для управления зрительно-пространственным содержимым таким образом, что большинство людей даже не могли себе представить. Доктор приравнивал физиологические преимущества Сиенны ускоренного клеточного роста к обычному раку, исключая то, что ускорялся рост полезных тканей мозга, а не опасных раковых клеток.

Лэнгдон нашел вырезку из не очень известной газеты.

ПРОКЛЯТИЕ ГЕНИАЛЬНОСТИ.

На этот раз фотографий не было, но речь шла о молодом гении, Сиенне Брукс, которая пыталась посещать обычные школы, но была вытравлена другими учениками, потому что не могла найти с ними общий язык. Также говорилось об одиночестве одаренных детей, чьи социальные навыки не соответствовали интеллектуальным и не принимались обществом.

Сиенна, согласно этой статье, убежала из дома в возрасте десяти лет, и была достаточно умна, чтобы прожить без чьей либо помощи в течении десяти дней. Ее нашли в престижном лондонском отеле, где она притворилась дочерью одного из гостей и, украв ключ, заказывала обслуживание номеров за чей-то чужой счет. Судя по всему, она провела всю неделю за чтением всех 1600 страниц Анатомии Грея. Когда представители власти спросили ее, зачем она читала медицинские тексты, она ответила, что хотела выяснить, что не так с ее мозгом.

Сердцем Лэнгдону было жаль маленькую девочку. Он не мог вообразить, насколько одиноким чувствует себя ребенок, который так сильно отличается от всех. Он повторно складывал статьи, остановившись напоследок на фотографии пятилетней Сиенны в роли Пака. Лэнгдон должен был признать, учитывая невероятность его встречи с Сиенной сегодня утром, что ее роль озорного, вызывающего сон эльфа казалась удивительно уместной. Единственное о чем жалел Лэнгдон, что он, как герои в игре, не мог теперь просто проснуться и притвориться, что все недавние события были сном.

Лэнгдон осторожно сложил все вырезки на свое место и закрыл программку, почувствовав неожиданную грусть, когда вновь посмотрел на запись на обложке: Милая, никогда не забуду, что ты чудо.

Его взгляд переместился вниз к знакомому символу, украшающему театральную афишу. Это была та же самая ранняя греческая пиктограмма, которая украшала большинство театральных афиш во всем мире — символ, который уже в течение двух с половиной тысяч лет ассоциировался с драматическим театром.

Маски (ит.)


Лэнгдон посмотрел на традиционные изображения Комедии и Трагедии, глядящие на него, и внезапно услышал странное жужжание в ушах — как будто внутри головы медленно натянули тугой провод. Удар боли обрушился на его голову. Видения маски плавали перед его глазами. Лэнгдон хватал ртом воздух и, подняв руки, сел на рабочее кресло и плотно закрыв глаза, схватился за голову.

В темноте причудливые видения возвратились с новой силой … абсолютные и яркие.

Седая женщина с амулетом звала его снова со всех концов кроваво-красной реки. Ее крики отчаяния пронзили пахнущий гнилью воздух, ясно слышались звуки истерзанных и умирающих, тех кто корчился в муках, насколько видел глаз. Лэнгдон снова увидел перевернутые ноги, на которых красовалась буква Р, наполовину ушедшее под землю тело в диком отчаянии барахтало ногами в воздухе.

— Ищи и найдешь! — кричала женщина Лэнгдону. — Время ускользает!

Лэнгдон снова почувствовал непреодолимую потребность помочь ей … помочь всем. В бешенстве, он кричал ей вслед через кроваво-красную реку. — Кто ты?!

Еще раз женщина протянула руку и приподняла свою вуаль, и предстала в том же самом поразительном облике, который Лэнгдон видел раньше.

— Я жизнь, — ответила она.

Без предупреждения колоссальное изображение материализовалось в небе над ней — внушающая страх маска с длинным, подобным клюву носом и двумя пламенными зелеными глазами, которые безучастно смотрели на Лэнгдона.

— И…я смерть, — прогремел голос.

Глава 8

Глаза Лэнгдона распахнулись и он судорожно вздохнул. Он все еще сидел за столом Сиенны, держа голову в ладонях. Его сердце дико билось.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Перед его мысленным взором все еще стояли образы седоволосой женщины и маски с клювом. Я жизнь. Я смерть. Он попытался стряхнуть видение, но оно, казалось, навсегда запечатлелось в его мозгу. Со стола на него смотрели две маски с афиши.

— Ваши воспоминания будут запутаны и беспорядочны, — так сказала ему Сиенна. — Прошлое, настоящее и воображение — все смешается вместе.

У Лэнгдона кружилась голова.

Где-то звонил телефон. Пронзительные звуки старомодного звонка исходили из кухни.

— Сиенна?! — позвал Лэнгдон, вставая.

Ответа не последовало. Она еще не вернулась. Через два сигнала включился автоответчик.

— Здравствуй, это я!(ит.) — счастливым голосом объявила Сиенна в исходящем сообщении. — Оставьте свое сообщение и я вам перезвоню.

Послышался гудок, и напуганная женщина с сильным восточноевропейским акцентом начала говорить. В коридоре эхом раздавался ее голос.

— Сиенна, это Даникова! Где ты?! Все ужасно! Твой друг доктор Маркони, он мертв! В госпитале творится что-то сумасшедшее! Сюда приехала полиция! Люди говорят им, что ты сбежала, пытаясь спасти пациента?! Почему!? Ты не знаешь его! Теперь полиция хочет поговорить с тобой! Они взяли твое личное дело! Я знаю, что информация неправильная — неверный адрес, никаких номеров телефона, фальшивая рабочая виза — они не смогут найти тебя сегодня, но скоро они тебя найдут! Я пытаюсь предупредить тебя. Сожалею, Сиенна.

Звонок прервался.

Лэнгдон почувствовал новую волну раскаяния, охватившую его. Судя по звукам сообщения доктор Маркони разрешал Сиенне работать в больнице. Теперь присутствие Лэнгдона стоило Маркони жизни, и решение Сиенны спасти незнакомца имело страшные последствия для ее будущего.

А потом в дальнем конце квартиры громко закрылась дверь.

Она вернулась.

Мгновение спустя снова включился автоответчик. — Сиенна, это Даникова! Где ты?!

Лэнгдон вздрогнул, зная то, что Сиенна может услышать. Пока прокручивалось сообщение, Лэнгдон быстро убрал театральную афишу, очищая стол. Потом он проскользнул через коридор обратно в ванную, чувствуя себя неловко из-за того, что ему пришлось заглянуть в прошлое Сиенны.

Десять секунд спустя в дверь ванной тихо постучали.

— Я оставлю твою одежду на ручке двери, — сказала Сиенна немного насмешливо.

— Большое спасибо, — ответил Лэнгдон.

— Когда закончишь, пожалуйста, приходи на кухню, — добавила она. — Есть кое-то важное, что я хочу показать тебе прежде, чем мы позвоним кому-нибудь.

Сиенна устало прошла по коридору в сторону скромной спальни. Она достала пару синих джинсов и свитер из комода и отнесла их в свою ванную.

Встретившись взглядом со своим изображением в зеркале, она выпрямилась, ухватила конский хвост своих густых светлых волос и с силой потянула вниз, сдёрнув со своей лысой головы парик.

Из зеркала на неё смотрела безволосая женщина тридцати двух лет.

В жизни Сиенны было вдоволь неурядиц, и хотя она научилась преодолевать трудности, опираясь на свой ум, нынешнее положение настигло её на уровне глубинных эмоций.

Она отложила парик, умыла лицо и руки. Вытеревшись, сменила одежду и снова надела парик, тщательно его разглаживая. Сиенна обычно терпеть не могла таких порывов, как жалость к себе, но сейчас, когда слёзы её исходили из глубины души, она знала, что у неё нет выбора и остаётся дать им волю.

И она заплакала.

Она плакала о жизни, которая ей неподвластна.

Плакала о наставнике, убитом у неё на глазах.

Плакала о глубинном одиночестве, переполнявшем её сердце.

Но более всего она плакала о будущем… которое нежданно показалось столь неопределённым.

Глава 9

В каютах роскошного судна Мендасиум координатор Лоуренс Ноултон сидел в своей светонепроницаемой кабинке и, не веря своим глазам, смотрел в монитор компьютера, только что показавшего ему видео, которое оставил их клиент.

— И я должен загрузить это в сеть завтра утром?

За десять лет работы в Консорциуме Ноултон выполнял все виды странных заданий, которые только можно придумать, балансируя где-то между нечестным и незаконным. Работа с темной стороной морали была обычным делом в Консорциуме — организация, единственным этическим принципом которой было сделать все возможное, чтобы угодить клиенту.

Мы пройдем до конца. Без всяких вопросов. Независимо ни от чего.

Перспектива загрузки этого видео, однако, беспокоила Ноултона. В прошлом независимо от того, какие бы странные задачи он ни выполнял, он всегда понимал, что для этого существует разумное объяснение … осознавал мотивы … осмыслял желаемый результат.

А теперь это видео выбило его из колеи.

С ним было что-то не так.

Совсем не так.

Откинувшись на спинку стула у своего компьютера, Ноултон перезапустил видеофайл, надеясь, что повторный просмотр внесет большую ясность. Он прибавил громкость и приготовился к девятиминутному просмотру.

Как прежде, видео началось с мягкого плеска воды в жуткой, заполненной водой пещере, где все купалось в сверхъестественном красном свете. Снова камера погрузилась вниз сквозь толщу освещенной воды, чтобы рассмотреть покрытое илом дно пещеры. И снова, Ноултон прочитал текст на погруженной в воду пластине:

В ЭТОМ МЕСТЕ, В ЭТО ВРЕМЯ,

МИР ИЗМЕНИЛСЯ НАВСЕГДА.

Полированная пластина была подписана клиентом Консорциума, и это вызывало тревогу. Датой было завтрашнее число … и это только увеличило беспокойство Ноултона. То, что последует за этим, ставило его в критическое положение.

Камера теперь переместилась влево, чтобы показать поразительный объект, колеблющийся под водой рядом с пластиной.

Там, привязанная к полу короткой нитью, показалась пульсирующаяая сфера из тонкой пластмассы. Тонкая и колеблющаяся как огромный мыльный пузырь, прозрачная форма плавала как подводный воздушный шар … надутый не гелием, а какой-то студенистой, желто-коричневой жидкостью. Аморфная оболочка надувалась и была приблизительно футом в диаметре, и в ее прозрачных стенах, казалось, медленно циркулировало темное облако жидкости, как центр медленно зарождающегося шторма.

Боже, подумал Ноултон, чувствуя что вспотел. Подвешенная оболочка выглядела еще более зловещей после второго просмотра.

Медленно экран почернел.

Появилось новое изображение — влажная стена пещеры со слегка колеблющимися отражениями освещенной лагуны. На стене появилась тень … тень человека … стоящего в пещере.

Но его голова была деформирована … ужасным образом.

Вместо носа у человека был длинный клюв … как будто он был наполовину птицей.

Когда он говорил, его голос был приглушен … и он говорил с необыкновенным красноречием … взвешенной интонацией … как будто он был диктором в каком-то классическом хоре.

Ноултон сидел неподвижно, едва дыша, пока говорила эта крючковатая тень.

Я — Тень.

Если ты смотришь это, значит моя душа наконец в покое.

Загнанный под землю, я должен говорить с миром из ее глубин, сосланный в эту мрачную пещеру, где кроваво-красные воды собираются в лагуне, которая не отражает звезд.

Но это — мой рай … прекрасное чрево для моего хрупкого ребенка.

Инферно.

Вскоре ты узнаешь, что случилось со мной.

И все же, даже здесь, я ощущаю поступь невежественных душ, которые преследуют меня … готовые на все, чтобы помешать моим действиям.

Прости их, мог бы сказать ты, поскольку они не знают, что творят. Но наступает момент в истории, когда невежество больше не является преступлением … момент, когда только у мудрости есть право освобождать.

С чистой совестью я завещал тебе дар Надежды на спасение, на завтра.

И тем не менее, находятся такие, что охотятся на меня как на бешеного пса, самонадеянно уверяя себя, будто я сумасшедший. Есть одна сребровласая красавица, которая осмеливается называть меня чудовищем. Подобно ослеплённым клерикалам, сговорившимся о сметном приговоре Копернику, она демонически иронизирует на мой счёт, панически напуганная тем, что я приоткрыл завесу Истины.

Но я не пророк.

Я — твое спасение.

Я — Тень.

Глава 10

— Присядь, — сказала Сиенна. — У меня есть к тебе несколько вопросов.

Войдя в кухню, Лэнгдон почувствовал, что стоит на ногах увереннее. На нем был взятый взаймы у соседа костюм от Бриони, который удивительно хорошо сидел. Даже туфли были удобными, и Лэнгдон сделал себе мысленную заметку, вернувшись домой, перейти на обувь итальянского производства.

— Если я вернусь когда-нибудь домой, — подумал он.

Сиенна обрела естественную красоту, одев обтягивающие джинсы и кремовый свитер, которые подчеркивали ее стройную фигуру. Ее волосы были по-прежнему убраны в конский хвост, а без официального медицинского халата она казалась более уязвимой. Лэнгдон заметил ее красные глаза, как будто она плакала, и невыносимое чувство вины снова охватило его.

— Сиенна, мне очень жаль. Я слышал то сообщение на телефоне. Я не знаю, что сказать.

— Спасибо, — ответила она. — Но в данный момент нам необходимо сосредоточиться на тебе. Пожалуйста, сядь.

Теперь ее голос был тверже, напоминая Лэнгдону о тех статьях, которые он только что прочел о ее интеллекте и раннем развитии.

— Мне нужно, чтобы ты подумал, — сказала Сиенна, жестом предлагая ему сесть. — Ты помнишь, как попал в эту квартиру?

Лэнгдон не был уверен, насколько это важно.

— На такси, — сказал он, садясь за стол. — В нас кто-то стрелял.

— Стреляли в тебя, профессор. Давай согласимся, что это так.

— Да, прости.

— А ты помнишь какие-нибудь выстрелы, пока мы ехали в такси?

Странный вопрос.

— Да, было два выстрела. Одна пуля ударила в боковое зеркало, а другая разбила заднее окно.

— Хорошо, а теперь закрой глаза.

Лэнгдон понял, что она проверяет его память. Он закрыл глаза.

— Во что я одета?

Он помнил все до мельчайших подробностей.

— Черные туфли, голубые джинсы и кремовый свитер с треугольным вырезом. У тебя светлые волосы до плеч, собранные сзади. И карие глаза.

Лэнгдон открыл глаза и, осмотрев ее, оказался доволен правильной работой своей фотографичекой памяти.

— Хорошо. У тебя превосходные визуально-когнитивные функции, подтверждающие, что амнезия полностью исчезла, и нет никаких остаточных дефектов в процессе формирования памяти. Ты вспомнил что-нибудь новое, произошедшее за последние нескольких дней?

— К сожалению, нет. Но у меня были новые видения, пока ты уходила.

Лэнгдон рассказал ей о возвращении галлюцинации с женщиной в вуали, множеством мертвых людей и извивающимися, наполовину в земле ногами, помеченными буквой Р. Затем он рассказал ей о странной маске в форме клюва, парящей в небе.

— «Я смерть»? — обеспокоенно спросила Сиенна.

— Да, именно так оно сказало.

— Хорошо…Звучит также невероятно, как: — Я — Вишну, разрушитель миров.

Молодая женщина только что процитировала Роберта Оппенгеймера в момент тестирования первой атомной бомбы.

— А эта маска с клювообразным носом… и зелёными глазами, — спросила Сиенна с озадаченным видом. — у тебя есть какие-нибудь соображения, отчего в твоих мыслях возник этот образ?

— Понятия не имею, но в средние века такого рода маска была вполне обычной. — Лэнгдон сделал паузу. — Это называлось «маской чумы».

Сиенна была странным образом обеспокоена. — Маска чумы?

Лэнгдон быстро объяснил, что в его символическом мире очертания конкретно этой маски с длинным клювом были близким синонимом «чёрной смерти» — смертельной чумы, которая пронеслась по Европе в 14 веке, погубив в некоторых местах до трети населения. Многие считали, что слово «чёрная» в сочетании «чёрная смерть» происходило от потемнения плоти её жертв из-за гангрены и подкожных кровоизлияний, но на самом деле оно символизировало безысходный ужас, который в связи с эпидемией распространялся среди населения.

— Такую маску с длинным клювом, — говорил Лэнгдон, — надевали средневековые врачи, чтобы удерживать свой нос на расстоянии от источника инфекции при лечении заразившихся. В наше время их можно увидеть на людях только во время венецианского карнавала — жутковатое напоминание о мрачном периоде в истории Италии.

— И ты уверен, что в своих видениях видел одну из таких масок? — спросила Сиенна уже дрожащим голосом. — Маску средневекового врачевателя чумы?

Лэнгдон кивнул. Маску с клювом трудно с чем-то спутать.

Сиенна нахмурила брови так, что Лэнгдон почувствовал, как она выбирает способ получше сообщить ему плохую новость. — И та женщина всё время говорила тебе «ищи и обрящешь»?

— Да. Как и раньше. Но проблема в том, что я понятия не имею, что мне искать.

Сиенна сделала долгий выдох, что говорило о серьёзности положения. — Пожалуй, я знаю. И более того… Может, ты это уже и нашёл.

Лэнгдон уставился на неё. — О чём это ты?!

— Роберт, когда вчера вечером тебя доставили в больницу, у тебя в кармане пиджака было кое-что необычное. Ты не помнишь, что?

Лэнгдон покачал головой.

— У тебя был с собой предмет… весьма загадочный. Я случайно нашла его, когда приводила тебя в порядок. — Она сделала жест в сторону окровавленного пиджака «Харрис Твид», который был разложен на столе. — Он и сейчас в кармане, если хочешь взглянуть.

Лэнгдон растерянно посмотрел на пиджак. По крайней мере, это объясняет, почему она возвращалась за моим пиджаком. Он схватил свою одежду с остатками крови и один за другим обыскал все карманы. Ничего. Ещё раз проверил. Наконец, он повернулся к ней, пожав плечами. — Там ничего нет.

— А в потайном кармане?

— Что? У меня в пиджаке нет потайных карманов.

— Нет? — она выглядела озадаченной. — Значит, это… чужой пиджак?

Лэнгдон почувствовал, что у него в мозгу опять все перепуталось. — Нет, это мой пиджак.

— Уверен?

Да на все сто, подумал он. И вообще, Кемберли — мой любимый магазин.

Он развернул подкладку и показал Сиенне ярлык с изображением своего любимого символа из мира моды — это был хорошо узнаваемый шар, украшенный тринадцатью бриллиантовыми крапинками, с мальтийским крестом наверху.

Умели же шотландцы вдохновить крестоносцев на поход куском саржи.

— Взгляни на это, — сказал Лэнгдон, указывая на вручную вышитые инициалы — Р. Л. - это было на ярлыке.

Он всегда был неравнодушен к моделям «Харрис Твид» индивидуального покроя и потому всегда доплачивал за вышивание своих инициалов на ярлыке. В общежитии колледжа сотни твидовых пиджаков постоянно скидывались и надевались в классах и в столовой, а у Лэнгдона не было ни малейшего желания ненароком с кем-то обменяться.

— Я тебе верю, — сказала она, взяв у него пиджак. — А теперь посмотри.

Сиена развернула пиджак и показала на подкладку в районе шеи. Там был предусмотрительно спрятан большой, аккуратно скроенный карман.

Что за чертовщина?!

Лэнгдон был уверен, что раньше его не видел.

Карман был безупречно выкроен и содержал потайной шов.

— Раньше его здесь не было! — настаивал Лэнгдон.

— Тогда, как я понимаю, ты никогда не видел… и этого? — Сиенна извлекла из кармана гладкий металлический предмет и бережно вложила его в ладони Лэнгдона.

Лэнгдон уставился на предмет в полном замешательстве.

— Ты знаешь, что это? — спросила Сиенна?

— Нет… — пробормотал он. — Я никогда не видел ничего подобного.

— Ну так я, к сожалению, знаю. И я вполне уверена, что из-за него-то тебя и пытаются убить.



Помощник Ноултон мерил шагами свою личную каюту на борту «Мендасиума». Его беспокойство нарастало, поскольку он предполагал, что завтра утром он должен обнародовать это видео.

— Я — Тень?

Ходили слухи, что у того самого клиента в последние месяцы случился припадок, ну а это видео, вне всяких сомнений, должно было эти слухи подтвердить.

Ноултон знал, что у него два варианта. Он мог либо подготовить видео к утренней отправке, как обещано, либо отнести его наверх, хозяину, чтобы получить независимое мнение.

Его мнение я и так знаю, подумал Ноултон, который никогда не видел, чтобы хозяин предпринял какое-либо действие, отличное от обещанного клиенту. Он скажет мне загрузить это видео, открыв его миру, не задаваясь вопросами… и разгневается, если я спрошу.

Ноултон перемотал видео до самого напряженного момента и вновь обратился к нему. Он включил воспроизведение, и опять под звуки плеска воды появилась пещера в устрашающем освещении. Тень человекоподобного существа возникла на влажной стене — высокий человек с длинным, птичьим клювом.

Искаженная тень заговорила приглушенным голосом:

— Наступает новое средневековье.

Много столетий назад Европа была погружена в нищету — люди жили в тесноте, голодали, погрязли во грехе и были лишены надежды. Они были как лес, переполненный деревьями, засохшими на корню, в ожидании божественного удара молнии — той искры, от которой наконец разгорится пламя по всей земле. И это пламя очистит мертвый лес и вновь принесет солнечный свет здоровым корням.

Истребление — естественный ход вещей, созданный Всевышним.

Спросите себя, что было после «черной смерти»?

Все мы знаем ответ.

Возрождение.

Второе рождение.

Так должно быть всегда. За смертью следует рождение.

Чтобы попасть в рай, человек должен пройти через ад.

Вот чему учил нас Творец.

И эта седовласая невежда смеет называть меня чудовищем? Она что, до сих пор не в состоянии просчитать будущее? Те ужасы, что оно принесёт?

Я — Тень.

Я — ваше спасение.

И я стою в этой глубокой пещере, вглядываясь в лагуну, в которой не отражаются звезды. Здесь, в этом погребенном чертоге, преисподняя медленно тлеет под водой.

И скоро она разгорится.

И когда это произойдёт, ничто на свете этого не остановит.

Глава 11

Предмет в руке Лэнгдона был на удивление тяжелым для своего размера.

Блестящий металлический цилиндр, тонкий и гладкий, длиной приблизительно в шесть дюймов, был закруглен с обоих концов, как миниатюрная торпеда.

— Чтобы его не повредить, — предупредила Сиенна, — ты должен кое-что увидеть с другой стороны. — Она неестественно улыбнулась. — Ты же профессор символогии?

Лэнгдон повторно сфокусировался на цилиндре, поворачивая его, пока в поле зрения не попал ярко-красный символ, красовавшийся на другой стороне.

Его тело мгновенно напряглось.

Изучая иконографию, Лэнгдон знал только несколько изображений, которые были способны мгновенно внушить людям страх… и символ перед ним определенно входил в этот список. Его реакция была инстинктивной и незамедлительной: он положил цилиндр на стол и отодвинул свой стул назад.

Сиенна кивнула. — Да уж, я отреагировала так же.

Знак на цилиндре был обычной трехсторонней пиктограммой.

Однажды Лэнгдон читал, что этот известный символ был придуман компанией Dow Chemical в 1960-х, чтобы заменить множество бесполезных предупреждающих знаков, которые употреблялись ранее. Как все успешные символы этот был простым, отличительным и легко воспроизводимым. Умело вызывая ассоциации со всем: начиная от клешней краба и заканчивая метательными ножами ниндзя, современный символ биологической опасности стал глобальным брендом, и угрозой на любом языке.

— Этот маленький контейнер представляет собой биокапсулу, — сказала Сиенна. — Он используется для транспортировки вредных веществ. Иногда применяется в медицине. Внутри находится пенопластовый футляр, в который можно вставить пробирку с препаратом для безопасной транспортировки. — Она указала на биологически опасный символ. — Смертельное химическое вещество…или вирус? — Она сделала паузу. — Первые образцы Эболы были привезены из Африки в такой же капсуле.

Это было совсем не то, что Лэнгдон хотел услышать. — Как, черт возьми, это оказалось в моем пиджаке? Я профессор истории искусств, почему же я ношу с собой эту вещь?

В его сознании проносились навязчивые образы корчащихся в муках тел… а над ними парила маска чумы.

Очень жаль…Очень жаль.

— Откуда бы ни взялась эта штука, — сказала Сиенна, — она высокотехнологична. Покрыта титаном и непроницаема даже для радиации. Военный образец. — Она указала на черную, размером с почтовую марку панель, расположенную рядом с символом биологичеcки опасного вещества. — Считыватель отпечатков. Страховка в случае потери. Подобные капсулы открываются по биоданным конкретного человека.

Несмотря на то, что Лэнгдон чувствовал, что его мозг работает нормально, он все еще плохо осознавал происходящее. — Я держу биометрически защищенный контейнер.

— Обнаружив этот контейнер в твоем пиджаке, я хотела тайно показать его доктору Маркони, но не нашла удобного случая до твоего пробуждения. Я думала приложить твой большой палец к считывателю, пока ты был без сознания, но понятия не имела, что внутри капсулы, и…

— Мой большой палец?! — Лэнгдон покачал головой. — Эта штука просто не может быть запрограммирована на меня. Я ничего не знаю о биохимии. И никогда не держал в руках подобной вещи.

— Ты уверен?

Лэнгдон был абсолютно уверен. Он протянул руку и приложил палец к считывателю. Ничего не произошло.

— Видишь? Я же говорил, что…

Титановая капсула шумно щелкнула, и Лэнгдон отдернул руку, как будто обжегся. Вот, черт! Он уставился на контейнер, который будто откручивался сам по себе и начинал выпускать смертоносный газ. Через три секунды, он снова щелкнул и закрылся.

Лишившись дара речи, Лэнгдон повернулся к Сиенне.

Вид у молодого врача был взволнованный, она выдохнула.

— Что ж, вполне ясно, что курьером выбрали именно тебя.

Для Лэнгдона такое развитие событий было нелепым. — Это невозможно. Прежде всего, как бы я пронес эту штуковину через службу безопасности аэропорта?

— Может быть, ты летел частным самолетом? Или получил это по прибытии в Италию?

— Сиенна, мне необходимо позвонить в консульство. Прямо сейчас.

— Возможно, нам стоит сперва ее открыть?

В своей жизни Лэнгдон следовал плохим советам, но открывать капсулу с опасными материалами на кухне этой женщины не собирался. Я передам эту вещь властям. Немедленно.

Сиенна сжала губы, обдумывая варианты. — Хорошо, но как только ты позвонишь, будешь сам по себе. Я не могу вмешиваться. И определенно ты не можешь встретиться с ними здесь. У меня… сложная ситуация с итальянской визой.

Лэнгдон посмотрел Сиенне прямо в глаза. — Самое главное, что ты спасла мне жизнь. Я справлюсь с этой ситуацией так, как хочешь ты.

Она кивнула в знак признательности и подошла к окну, глядя на улицу внизу. — Итак, вот что мы сделаем.

Сиенна быстро наметила план. Он был простым, умным и безопасным.

Лэнгдон ждал, пока она включит блокировку определения абонентского номера и сделает звонок. Ее пальцы были тонкими, но все же двигались уверенно.

— Телефонная справочная служба? — заговорила Сиенна на безупречном итальянском. — Дайте мне, пожалуйста, телефон американского консульства во Флоренции.

Она подождала и затем быстро записала номер телефона.

— Большое спасибо, — сказала она и повесила трубку. (итал.)

Сиенна набросала номер и вместе со своим телефоном передала его Лэнгдону.

— Готово. Помнишь, что надо сказать?

— С памятью у меня всё в порядке, — ответил он с улыбкой, набирая записанный на клочке бумаги номер. На линии послышался гудок вызова.

Ничего не произошло.

Он включил громкую связь и положил телефон на стол, чтобы было слышно Сиенне. Послышалась запись автоответчика с обычной информацией о предлагаемых консульством услугах и с расписанием работы, которая утром начиналась не ранее 8:30.

Лэнгдон посмотрел время на телефоне. Было всего 6 утра.

— В экстренных случаях, — вещал автоответчик, — вы можете набрать две семёрки и поговорить с ночным дежурным администратором.

Лэнгдон сразу же набрал добавочный номер.

На линии снова раздались гудки.

— Американское консульство, — ответили усталым голосом, — дежурный слушает. (итал.)

— Вы говорите по-английски? — спросил Лэнгдон. (итал.)

— Конечно, — сказал мужчина на американском английском. Он был немного раздражен, что его разбудили. — Чем могу помочь?

— Я американец, прибывший во Флоренцию и на меня напали. Меня зовут Роберт Лэнгдон.

— Номер паспорта, пожалуйста, — мужчина громко зевнул.

— Мой паспорт пропал. Думаю, его украли. В меня стреляли. Я был в больнице и мне нужна помощь.

Служащий внезапно проснулся. — Сэр? Вы говорите, в вас стреляли? Повторите, пожалуйста, ваше полное имя.

— Роберт Лэнгдон.

На линии послышались шорохи, потом Лэнгдон расслышал, как пальцами что-то набирают на клавиатуре. С компьютера пошёл гудок. Пауза. Опять пальцами по клавиатуре. Ещё гудок. Затем три гудка высокого тона.

Длинная пауза.

— Сэр? — сказал мужчина. — Вас зовут Роберт Лэнгдон?

— Да, правильно. И я в беде.

— Так вот, сэр, напротив вашего имени стоит пометка «в работу», что является для меня указанием немедленно переадресовать вас к главному администратору Генерального консула. — Мужчина сделал паузу, будто сам не мог в это поверить. — Просто оставайтесь на линии.

— Подождите! Можете сказать мне..

На линии уже слышались гудки.

После четырёх гудков последовало соединение.

— Это Коллинз, — ответил хриплый голос.

Лэнгдон глубоко вздохнул и заговорил настолько спокойно и понятно, насколько это возможно. — Мистер Коллинз, меня зовут Роберт Лэнгдон. Я американец, прибывший во Флоренцию. В меня стреляли. Мне нужна помощь. Я хочу приехать в консульство Соединенных Штатов немедленно. Вы можете помочь мне?

Без колебаний низкий голос ответил: — Хвала небесам, вы живы, мистер Лэнгдон. Мы вас искали.

Глава 12

В консульстве знают, что я здесь?

Эта новость принесла Лэнгдону мгновенный поток облегчения.

Мистер Коллинз, назвавшийся главным администратором Генерального консула, заговорил твёрдым, профессиональным тоном, и всё же в его голосе сквозило нетерпение. — Мистер Лэнгдон, нам с вами нужно срочно поговорить. И разумеется, не по телефону.

Для Лэнгдона это вовсе не было само собой разумеющимся, но он и не думал перебивать.

— Я попрошу, чтобы кто-нибудь заехал за вами, — сказал Коллинз. — Где вы находитесь?

Сиенна беспокойно задвигалась, прислушиваясь к разговору по громкой связи. Лэнгдон ей ободряюще кивнул, давая понять, что намерен точно следовать её плану.

— Я в небольшой гостинице под названием «Флорентийский пансион», — сказал Лэнгдон, бросив через окно взгляд на унылую гостиницу по ту сторону улицы, на которую Сиенна указала незадолго до этого. Он назвал Коллинзу улицу.

— Понял, — ответил мужчина. — Не уходите. Оставайтесь в комнате. К вам сейчас подъедут. Номер комнаты?

Лэнгдон назвал первый попавшийся. — Тридцать девять.

— Хорошо. Через двадцать минут. — Коллинз понизил голос. — И мистер Лэнгдон, похоже, вы ранены и в полной растерянности, но мне нужно знать… всё по-прежнему, при вас?

Все при мне. Лэнгдон понял вопрос, и хотя в нем заключался тайный смысл, он мог иметь только одно значение. Его взгляд переместился на биокапсулу, которая лежала на кухонном столе. — Да, сэр. Все по-прежнему при мне.

Коллинз шумно выдохнул.

— Когда мы не получили от вас вестей, мы подумали… в общем, если честно, то худшее. Я испытываю облегчение. Оставайтесь на месте. Не уходите. Через двадцать минут. К вам постучат в дверь.

Коллинз повесил трубку.

Лэнгдон почувствовал, что его плечи расслабились впервые после того, как он проснулся в больнице. В Консульстве знают, что происходит, и скоро у меня будут ответы. Лэнгдон закрыл глаза и сделал медленный вдох, чувствуя себя теперь почти по-человечески. Его головная боль почти прошла.

— Что ж, всё это очень даже в духе МИ-6, - полушутливо сказала Сиенна. — Так ты шпион?

В данный момент Лэнгдон понятия не имел, кто он. Сама мысль, что он за два дня потерял память и попал в непонятную ситуацию, казалась непостижимой. И все же он здесь и осталось … двадцать минут до встречи с представителем Консульства США в захудалом отеле.

Что же здесь происходит?

Он окинул взглядом Сиенну, понимая, что они расстанутся, и все же осталось ощущение, что у них были незавершенные дела. Он вспомнил про бородатого доктора в больнице, умирающего на полу перед ее глазами. — Сиенна, — прошептал он, — твой друг … доктор Маркони … я чувствую себя ужасно.

Она беспомощно кивнула.

— Мне жаль, что я втянул тебя в это. Твоему положению в больнице итак не позавидуешь, а если начнется расследование… — Он замолчал.

— Все нормально, — сказала она. — Мне не привыкать.

В отрешенных глазах Сиенны Лэнгдон увидел, как много всего изменилось для нее этим утром. И хотя, на данный момент в его жизни тоже царил беспорядок, он чувствовал, что его привлекает эта женщина.

Она спасла мне жизнь… а я разрушил ее.

Они сидели в тишине в течение целой минуты. В воздухе чувствовалось напряжение, как будто они оба хотели говорить и все же им нечего было сказать. Они были чужестранцами в коротком и невероятном путешествии по дороге, которая только что достигла развилки, и каждому из них теперь предстоит найти свой собственный путь.

— Сиенна, — наконец-то сказал Лэнгдон, — когда я улажу все дела с консулом, позволь мне хоть чем-то тебе помочь…прошу тебя.

— Спасибо, — прошептала она, переместив свой печальный взгляд на окно.

Пока бежали минуты, Сиенна Брукс рассеянно смотрела в кухонное окно и размышляла, чем закончится этот день. Что бы ни произошло, она не сомневалась, что к концу дня ее мир будет выглядеть совсем по-другому.

Возможно это был просто адреналин, но ее удивительным образом влекло к американскому профессору. Вдобавок к своей привлекательности, у него было доброе сердце. Сиенна даже могла представить себя рядом с Робертом Лэнгдоном в какой-нибудь далекой, совсем другой жизни.

Он никогда не захочет быть со мной, подумала она. Я не такая как все.

Когда она подавила эмоции, что-то за окном привлекло ее внимание. Она вскочила, прижалась лицом к стеклу и смущенно глядела на улицу. — Роберт, посмотри!

Лэнгдон внимательно посмотрел вниз на улицу и увидел гладкий черный мотоцикл BMW, который только что с грохотом подъехал к остановке перед «Флорентийским пансионом». Худощавый и энергичный водитель был одет в черный кожаный костюм и шлем. Когда он слез с мотоцикла и снял блестящий черный шлем, Сиенна услышала, как Лэнгдон задержал дыхание.

Женщину с ирокезом трудно было не узнать.

Она достала знакомый пистолет, проверила глушитель и положила пистолет обратно в карман пиджака. Затем, двигаясь со смертельной грацией, проскользнула в отель.

— Роберт, прошептала Сиенна, ее голос был напряжен от страха. — Правительство Соединенных Штатов только что послало кого-то тебя убить.

Глава 13

С чувством нарастающей тревоги Роберт Лэнгдон стоял у окна квартиры, прикованный взглядом к отелю на другой стороне улицы. Женщина с ирокезом только что вошла, но Лэнгдон так и не мог понять, где она взяла адрес.

Адреналин циркулировал в теле, не давая сосредоточиться. — Мое собственное правительство послало кого-то меня убить?

Сиенна выглядела столь же пораженной. — Роберт, это значит, что первоначальное покушение на твою жизнь в госпитале тоже было санкционировано властями твоей страны. Она встала, дважды проверила замок на дверях в квартиру. — Если у консульства есть полномочия тебя убить… Она не закончила мысль, но это и не требовалось. Последствия были ужасающими.

Что, черт побери, я совершил? Почему мое собственное правительство ведет на меня охоту?!

И вот опять Лэнгдон услышал те два слова, которые он, очевидно, бормотал, когда брёл в больницу.

Очень жаль… очень жаль..

Тебе здесь небезопасно, — сказала Сиенна. — Точнее, нам обоим. Она жестом показала на ту сторону улицы. Эта женщина видела, как мы вместе бежали из больницы, и я не сомневаюсь, что ваше правительство и полиция пытаются меня выследить. Моя квартира арендована на чужое имя, но в конце концов меня найдут. — Она переключила внимание на лежавшую на столе биокапсулу. — Тебе нужно немедленно его вскрыть.

Лэнгдон посмотрел на титановый прибор, видя перед собой только символ биологической опасности.

— Независимо от того, что в той капсуле, — сказала Сиенна, — она вероятно, имеет идентификационный код, этикетку агентства, номер телефона, что-нибудь еще. Тебе нужна информация. Мне нужна информация! Твое правительство убило моего друга!

Боль в голосе Сиенны отвлекла Лэнгдона от его мыслей, и он кивнул в знак согласия. — Да, мне … очень жаль. — Лэнгдон съежился, когда снова услышал эти слова. Он повернулся к контейнеру на столе и задумался, какие ответы могут скрываться внутри. — Может быть невероятно опасно открывать это.

Сиенна раздумывала минуту. — Что бы ни было внутри, оно надежно защищено, возможно, контейнером из небьющегося органического стекла. Внешний биоконтейнер просто обеспечивает дополнительную безопасность при транспортировке.

Лэнгдон посмотрел из окна на черный мотоцикл, припаркованный перед отелем. Женщина еще не вышла, но она скоро выяснит, что Лэнгдона там нет. Он хотел бы знать, каким будет ее следующий шаг… и сколько пройдет времени прежде, чем она постучит в дверь квартиры.

Лэнгдон решился. Он взял титановую капсулу и с неохотой поместил большой палец на биометрическую подушку. Через мгновение контейнер загудел и затем громко щелкнул.

Пока капсула снова не закрылась, Лэнгдон прокрутил две ее половины в противоположных направлениях. Через четверть оборота контейнер загудел во второй раз, и Лэнгдон понял, что ввязался в дело.

Руки Лэнгдона вспотели, пока он развинчивал капсулу. Благодаря мелкой резьбе две половинки вращались мягко и легко. Он продолжал крутить с ощущением, будто открывает драгоценную российскую матрешку. Но он понятия не имел, что может оттуда выпасть.

После пяти оборотов резьба наконец-то поддалась и с глубоким вздохом Лэнгдон мягко разъединил две половины. Зазор между ними увеличился, и показалась внутренняя сторона из пористой резины. Лэнгдон вынул ее и положил на стол. Защитное дополнение неопределенно напоминало удлиненный футбольный мяч Nerf.

Ничего не произошло.

Лэнгдон аккуратно отложил верхнюю часть защитной вставки и наконец обнаружил предмет, скрытый внутри.

Сиенна посмотрела вниз на содержимое и подняла голову. Она выглядела озадаченной. — Определенно не то, что я ожидала.

Лэнгдон ожидал увидеть какой-нибудь футуристический флакон, но содержание биокапсулы было совсем не современным. Перед ним оказался искусно вырезанный объект, сделанный из слоновой кости, приблизительно размером с цилиндрическую упаковку леденцов Лайф Сейверс.

— Нечто старинное, — прошептала Сиенна. — Похоже на…

— Цилиндрическую печать, — подсказал ей Лэнгдон, и наконец-то позволил себе выдохнуть.

Изобретенная шумерами в 3500 году до нашей эры, цилиндрическая печать была предшественницей гравюры глубокой печати. Покрытая декоративными изображениями печать состояла из пустотелого вала, внутрь которого был вставлен осевой стержень, позволяющий крутить резной барабан, подобно современному валику для покраски, чтобы на сырой глине или терракоте «отпечаталась» повторяющаяся группа символов, рисунков или текстов.

Эта конкретная печать, полагал Лэнгдон, была, вне сомнения, редкостной и ценной, и он до сих пор не мог представить, почему она была закрыта в титановом контейнере, словно какой-то вид биологического оружия.

Как только Лэнгдон аккуратно повернул печать в пальцах, он понял, что на ней была особенно ужасная гравировка — трехголовый рогатый дьявол, который поедал трех разных мужчин одновременно, по одному каждым из своих ртов.

Приятно.

Взгляд Лэнгдона упал на семь букв, выгравированных за дьяволом. Витиеватая надпись была сделана в зеркальном отражении, так же, как и весь текст на полученных оттисках, но Лэнгдон без труда прочитал буквы — SALIGIA.

Сиенна сощурилась над текстом, прочитав вслух. — Saligia?

Лэнгдон кивнул, чувствуя дрожь, когда услышал произнесенное вслух слово… — Это латинское сокращение, изобретенное Ватиканом, чтобы напомнить христианам о Семи Смертных Грехах. Saligia — это акроним для: superbia, avaritia, luxuria, invidia, gula, ira, and acedia.

Сиенна нахмурилась. — Гордыня, жадность, похоть, зависть, чревоугодие, гнев и лень.

Лэнгдон был впечатлен. — Ты знаешь латынь.

— Меня воспитывали в католической традиции. В грехах я разбираюсь.

Лэнгдон выдавил улыбку, вновь взглянув на печать. Он снова гадал, почему она была закрыта в биоконтейнере, словно она была опасна.

— Я думала, что это слоновая кость, — сказала Сиенна. — Но это обыкновенная кость. — Она поднесла артефакт к солнечному свету и показала линии на нем. — Слоновая кость формируется ромбовидной штриховкой наискосок с прозрачными бороздками; обычная кость состоит из таких параллельных бороздок и темных точек.

Лэнгдон осторожно взял печать и внимательно осмотрел резьбу. Оригинальные шумерские печати были украшены примитивными изображениями и клинописью. Однако, на этой печати была гораздо более искусная резьба. Средневековая, предположил Лэнгдон. Кроме того, тема изображений имела тревожную связь с его галлюцинациями.

Сиенна посмотрела на него с беспокойством. — Что это?

— Повторяющийся сюжет, — хмуро сказал Лэнгдон, указывая на резной орнамент печати. — Видишь этого трехголового, поедающего людей дьявола? Изображение взято из средневековья, как иллюстрация, связанная с Черной Смертью. Три оскаливших зубы рта символизируют, как быстро чума поглощала популяции людей.

Сиенна с тревогой поглядела на символ биологической опасности на капсуле.

Лэнгдону не хотелось признавать, что упоминания чумы появлялись слишком часто этим утром, и поэтому раскрывать дальнейшую связь для него было не очень приятным занятием.

— Saligia — собирательный образ всех грехов человечества…которые, согласно средневековому воздействию на умы…

— Были причиной, почему Бог наказал мир Черной Смертью, — сказала Сиенна, завершая его мысль.

— И впрямь. — Лэнгдон сделал паузу, на мгновение упустив ход своих мыслей. Он только сейчас уловил, что именно в этом цилиндре казалось ему странным. Через подобную цилиндрическую печать можно смотреть насквозь, как через отрезок пустой трубки, но в данном случае полость была перекрыта. Внутрь кости было что-то вставлено. Торец поблёскивал от падавшего света.

— Внутри что-то есть, — сказал Лэнгдон. — Похоже, оно из стекла. — Он перевернул цилиндр, чтобы проверить другой конец. И когда он это сделал, что-то крошечное загрохотало внутри, перекатываясь от одного конца кости к другому, как шарикоподшипник в цилиндре.

Лэнгдон замер и услышал около себя мягкое дыхание Сиенны.

Что, черт возьми, это было?!

— Ты слышал этот звук? — прошептала Сиенна.

Лэнгдон кивнул и осторожно заглянул в конец контейнера. — По-моему, отверстие заблокировано … чем-то металлическим. — Может быть это крышка цилиндра?

Сиенна отошла назад. — Оно… сломано?

— Не думаю. — Он снова осторожно дотронулся до кости, чтобы вновь исследовать стеклянный конец, и грохочущий звук повторился. Мгновение спустя со стеклом в цилиндре произошло что-то совершенно неожиданное.

Оно начало светиться.

Глаза Сиенны широко распахнулись. — Роберт, стой! Не двигайся!

Глава 14

Лэнгдон стоял совершенно неподвижно, зафиксировав в полувытянутой руке костяной цилиндр. Вне сомнений, стекло на конце трубки испускало свет… мерцавший так, будто содержимое цилиндра внезапно потревожили.

Но вскоре внутреннее свечение снова померкло.

Сиенна подошла ближе, прерывисто дыша, и наклонила голову, внимательно изучая видимую часть стекла.

— Наклони ее снова, — прошептала она. — Очень медленно.

Лэнгдон аккуратно перевернул кость. Маленький предмет снова задребезжал внутри нее, затем перестал.

— Еще раз, — сказала она. — Осторожно.

Лэнгдон повторил то же действие, и в трубке вновь что-то со стуком переместилось. На сей раз стекло в ней еле замерцало, на мгновение вспыхнуло и совсем померкло.

— Должно быть, это пробирка, — заявила Сиенна, — с размешивающим шариком.

Лэнгдон знал о существовании шариков для взбалтывания содержимого распылительного баллончика. При его встряхивании они служат для перемешивания краски.

— Возможно, он содержит какой-нибудь флуоресцентный химический состав, — сказала Сиенна, — или биолюминисцентный организм, который начинает светиться при раздражении.

Лэнгдон думал иначе. Хотя ему и доводилось видеть люминесцентные палочки на химическом принципе и даже биолюминесцентный планктон на судне, попавшем в область его обитания, он был почти уверен, что в цилиндре, который он держал, ни то, ни другое. Он ещё несколько раз наклонил трубку легкими движениями, до появления сияния, затем направил светящийся конец на ладонь. Как и ожидалось, на его кожу спроецировался слабый красноватый свет.

Приятно знать, что обладатель 208 баллов IQ иногда может ошибаться.

— Посмотри-ка, — сказал Лэнгдон и стал с силой встряхивать трубку. Внутренний предмет со стуком перемещался взад-вперёд, всё быстрее и быстрее.

Сиенна отпрыгнула назад. — Что ты делаешь?

Продолжая встряхивать трубку, Лэнгдон ткнул выключатель, и после щелчка кухня погрузилась в полумрак. — Там внутри не трубка идентификации, — сказал он, продолжая трясти изо всех сил. — А указатель Фарадея.

Один из студентов однажды подарил Лэнгдону подобный прибор — лазерную указку для преподавателей, которым не нравится без конца изводить щелочные батарейки и которые готовы напрячься и несколько секунд потрясти указку, чтобы в нужный момент преобразовать свою кинетическую энергию в электрическую. Когда этот прибор приводился в действие, внутренний металлический шарик гонялся взад и вперёд через ряд рычажков, запуская миниатюрный генератор. Очевидно, кто-то решил встроить такого рода указку в полую резную кость — использовать старинное оформление для современной игрушки.

Кончик указки в его руке теперь светился сильнее, и Лэнгдон подарил Сиенне неловкую ухмылку.

— Время показывать шоу.

Он направил вложенный в кость указатель на свободное пространство на кухонной стене. Стена вспыхнула, заставив Сиенну испуганно вздохнуть, а Лэнгдона отскочить назад от удивления.

Свет, появившийся на стене, не был просто маленькой точкой от лазера. Это была четкая, высококачественная фотография, которую излучал цилиндр, как будто старинный проектор слайдов.

О Господи! Руки Лэнгдона слегка дрожали, когда он рассматривал ужасную сцену, спроецированную на стену перед ним. Неудивительно, что я видел картины смерти.

Стоя рядом с ним, она прикрыла свой рот и осторожно шагнула вперед, явно очарованная увиденным.

Сцена, проецируемая резной костью, оказалась живописью масляными красками. Это была мрачная картина человеческих страданий — тысяча душ, подверженных ужасным пыткам на различных ступенях ада. Подземный мир был изображен поперечным разрезом земли, с погруженной в него объемной воронкообразной ямой непомерной глубины. Адская пропасть, разделенная по возрастанию страданий на спускающиеся вниз уступы, была наполнена всячески измученными грешниками.

Лэнгдон сразу узнал изображение.

Шедевр перед ним — La Mappa dell’Inferno- был нарисован одним из трех гениев Итальянского Возрождения, Сандро Боттичелли. Детально проработанный план преисподней, Карта Ада была одним из наиболее пугающих когда-либо созданных видений потусторонней жизни. Темная, хмурая и ужасающая, картина останавливала людей на их пути даже сегодня. В отличии от яркой и красочной Весны или Рождения Венеры, при создании Карты Ада Боттичелли использовал депрессивную палитру из красных, темно- и светло-коричневых оттенков.

Пронзительная головная боль внезапно возвратилась к Лэнгдону, и все же впервые с момента пробуждения в незнакомой больнице, он почувствовал, что часть головоломки была разгадана. Его мрачные галлюцинации, очевидно, проснулись вновь при взгляде на эту известную картину.

— Должно быть, я уже изучал Карту Ада Ботичелли, — подумал он, хотя даже не помнил зачем.

Хотя картина сама по себе будоражила, Лэнгдон в первую очередь испытывал возрастающее беспокойство по поводу ее происхождения. Он отлично знал, что источником вдохновения для создания этого вызывающего дурные ощущения шедевра был разум не самого Боттичелли… а разум того, кто жил за два столетия до него.

Один шедевр искусства вдохновил на создание другого.

Карта Ада Боттичелли была на самом деле данью литературному произведению четырнадцатого века, которое стало одним из наиболее известных творений в истории человечества… общеизвестному ужасному виденью ада, что откликалось до сих пор.

Ада Данте.

На другой стороне улицы, Вайента тихо поднялась по служебной лестнице, укрывшись под крышей террасы безжизненного Флорентийского пансиона. Лэнгдон назвал несуществующий номер комнаты и ненастоящее место встречи с консулом — так называемая в ее деловой сфере «зеркальная встреча» — распространенный метод разведки, который позволит ему оценить ситуацию, прежде чем раскрыть свое местонахождение. Не имело значения ненастоящее место или «зеркальное», поскольку отсюда открывался идеальный вид на его текущую позицию.

Вайента нашла скрытую точку наблюдения на крыше, с которой открывался обзор всей территории. Ее взгляд медленно переместился на жилой дом по ту сторону улицы.

Ваш ход, мистер Лэнгдон.

В то же время, на борту Мендасиума, хозяин ступил на палубу из красного дерева и глубоко вдохнул, наслаждаясь соленым воздухом Адриатики. Этот корабль был его домом в течении многих лет, а сейчас цепь событий, разворачивающихся во Флоренции, грозила уничтожить все, что он построил.

Его оперативный агент Вайента поставила всё под угрозу, и, хотя по окончании миссии её ждала разборка, в данный момент хозяин в ней нуждался.

Она лучше других сможет все исправить.

Сзади послышался звук быстро приближающихся шагов, хозяин обернулся и увидел бодро приближавшуюся женщину-аналитика из своего экипажа.

— Сэр, — сказала дама-аналитик запыхавшимся голосом. — У нас новая информация. Её голос прорезал утренний воздух на редкость громко. — Оказывается, Роберт Лэнгдон только что воспользовался своим гарвардским адресом электронной почты — с незащищённого сетевого узла. — Она сделала паузу, встретившись глазами с хозяином. — Теперь можно точно определить местонахождение Лэнгдона.

Хозяина потрясло, что люди могут действовать столь глупо. Это меняет всё. Он потёр руки и уставился на береговую линию, размышляя, к чему это приведёт. — Нам известна диспозиция группы наблюдения и захвата?

— Да, сэр. Они не дальше двух миль от Лэнгдона.

Хозяин мгновенно принял решение.

Глава 15

— Ад Данте (ит.), — прошептала Сиенна восторженно, подвигаясь поближе к застывшему изображению преисподней, что было спроецировано на стену ее кухни.

Дантовское представление об аде, подумал Лэнгдон, изображено здесь во всей красе.

Являясь одной из выдающихся работ мировой литературы, «Ад» был первой из трех книг, которые составляли Божественную Комедию Данте Алигьери — эпическую поэму, состоящую из 14233 строк и описывающую страшный спуск Данте в преисподнюю, проход через чистилище и конечное прибытие в рай. Из трех частей Комедии — Ад, Чистилище, и Рай — Ад был, безусловно, самым широко известным и запоминающимся.

Созданный Данте Алигьери в ранних 1330-х годах, Ад достаточно буквально отобразил средневековые представления о вечных муках. Впервые идея ада предстала перед массой людей таким зримым образом. Неожиданно, творение Данте превратило абстрактное представление об аде в ясное и пугающее виденье — инстинктивное, осязаемое и незабываемое. Неудивительно, что после опубликования поэмы католическая церковь наслаждалась огромным всплеском посещения напуганными грешниками, которые хотели избежать усовершенствованной Данте версии преисподней.

Изображенное здесь Боттичелли ужасающее видение ада Данте представляет собой подземную воронку страданий — безотрадный подземный пейзаж огня, самородной серы, сточных вод, чудищ и самого сатаны, восседающего в центре. Яма состоит из девяти различных уровней, Девяти Кругов Ада, в которых грешники размещаются в соответствии с глубиной их греха. Рядом с вершиной похотливые или «чувственные преступники» разбросаны вечной бурей, символом их неспособности управлять желанием. Ниже их — обжоры, вынужденные лежать лицом вниз в мерзкой слякоти сточных вод, их рты забиты продуктами их излишеств. Еще глубже еретики замурованы в пылающих гробах, проклятые вечно гореть в огне. И таким образом, чем глубже спускаться, тем становится … все хуже и хуже.

Спустя семь столетий после своего создания, неизменное видение ада Данте послужило источником вдохновения для картин, переводов и вариаций, созданных выдающимися гениями в истории человечества. Лонгфелло, Чосер, Маркс, Мильтон, Бальзак, Борхес и даже несколько священников создали творения на основе Дантового Ада. Монтеверди, Лист, Вагнер, Чайковский и Пуччини написали произведения, основанные на труде Данте, также как и любимая певица Лэнгдона — Лорина Маккеннит. Даже современный мир видеоигр и приложений к iPad не испытывает недостатка в предложениях, связанных с великим итальянцем.

Лэнгдон, охотно растолковывавший студентам животрепещущее богатство символики дантовских представлений, время от времени читал курс о повторяющихся образах, встречающихся у самого Данте и в тех работах за многие века, которые его вдохновили.

— Роберт —, сказала Сиенна, подвигаясь ближе к изображению на стене. — Посмотри на это! — Она указала на область около основания воронкообразного ада.

Место, на которое она указывала, было известно как Malebolge — что означает «дьявольские рвы». Это восьмой и предпоследний круг ада, который разделен на десять раздельных рвов, по одному для каждого вида мошенничества.

Сиена с еще большим волнением указала на что-то. — Посмотри! Разве ты не говорил, что это было в твоем видении?!

Лэнгдон покосился туда, куда указывала Сиенна, но ничего не увидел. Мини-прожектор светил всё слабее, и изображение стало тускнеть. Он снова стал встряхивать прибор, пока тот не засветил ярче. Затем острожно отвёл его от стены, наведя на край стола по другую сторону кухни и дав ему вызвать оттуда изображение покрупнее. Лэнгдон приблизился к Сиенне, встав сбоку, чтобы разглядеть светящуюся карту.

Сиенна вновь указала вниз, на восьмой круг ада. — Послушай. Не ты ли говорил, что видел в галлюцинациях торчащие вверх из земли ноги с буквой Р? — Она прикоснулась к конкретному месту на стене. — А вот и они!

Лэнгдон видел много раз на этой картине, что десятый ров Malebolge был заполнен грешниками наполовину ушедшими под землю, их ноги торчали из-под земли. Но странно, в этой версии на одной паре ног была начертана грязью буква Р, точно как Лэнгдон наблюдал в своем видении.

Боже мой! Лэнгдон пристальнее всмотрелся в крошечную деталь. — Эта буква Р … ее точно нет в оригинале Боттичелли!

— Вот еще одна буква, — показала Сиенна.

Лэнгдон проследовал взглядом за ее вытянутым пальцем и увидел другой из десяти рвов в Malebolge, где буква E была небрежно написана на лжепророке, голова которого располагалась задом наперёд.

Что за глупость? Эта картина была изменена.

Он увидел другие буквы, небрежно написанные на грешниках повсюду по всем десяти рвам Malebolge. Он видел Ц на соблазнителе, которого хлестали демоны … еще одну Р на воре, которого беспрестанно кусали змеи … букву А на коррумпированном политике, погруженном в кипящее море смолы.

— Эти буквы, — уверенно заключил Лэнгдон, — явно не из оригинала Боттичелли. Изображение отредактировано цифровым способом.

Он снова обратил свой пристальный взгляд на верхний ров Malebolge и начал читать буквы сверху вниз, написанные на каждом из десяти рвов.

C … A … T … R … O … V … A … C … E … R

— Catrovacer? — сказал Лэнгдон. — Это на итальянском?

Сиенна покачала головой. — И не латынь. Я не понимаю.

— Возможно… подпись?

— Catrovacer? — Она засомневалась. — По-моему, не похоже на имя. Посмотри-ка туда. — Она указала на одну из множества букв на третьем рве Malebolge.

Когда Лэнгдон разглядел фигуру, он тут же похолодел. Среди грешников третьего рва был узнаваемый средневековый символ — человек в плаще и в маске с длинным птичьим клювом и с глазами мертвеца.

Маска чумы.

В оригинале Боттичелли есть врачеватель чумы? — спросила Сиенна.

— Стопроцентно нет. Эта фигура была добавлена.

— А Боттичелли подписал свое творение?

Лэнгдон этого не помнил, но когда перевёл взгляд на правый нижний угол, где обычно бывает подпись, он понял, почему она спросила. Подписи не было, но вдоль коричневой рамки карты была еле заметная строчка текста мелкими прописными буквами (ит.): истина открывается только перед глазами смерти.

Лэнгдон достаточно хорошо знал итальянский, чтобы понять смысл. — Правду можно увидеть только глазами смерти.

Сиенна кивнула. — Странно.

Оба они стояли молча, а болезненное видение у них на глазах стало исчезать. Дантовский ад, подумал Лэнгдон, с 1330 года вдохновлявший на шедевры живописи и предвосхитивший их.

Курс лекций Лэнгдона о Данте не обходился без иллюстрированного раздела о произведениях искусства, на которые вдоховил этот ад. В дополнение к знаменитой Карте ада Боттичелли, туда входили бессмертная скульптура Родена «Три тени у врат ада»… иллюстрация Страдана, изображающая Флегия, гребущего среди тел, погружённых в реку Стикс… похотливые грешники Уильяма Блейка, кружащие в вечном вихре… странное эротическое восприятие Данте и Вергилия у Бугро, увидевшего двух обнажённых мужчин, сцепившихся в битве… измученные души у Байро, копошащиеся под огненным градом и дождём… эксцентричная серия Сальвадора Дали из акварелей и живописи по дереву… и огромное собрание черно-белых гравюр Доре, отображающих всё, начиная с ведущего в ад подземного хода… и заканчивая самим Сатаной.

Сейчас оказалось, что дантовское поэтическое видение ада повлияло не только на самых почитаемых в истории художников. Очевидно, оно вдохновило ещё некоего индивида — извращенца, который цифровыми методами видоизменил знаменитое творение Боттичелли, добавив десяток букв, врачевателя чумы, и потом подписал это зловещей фразой о видении истины глазами смерти. Затем этот художник упрятал изображение в миниатюрный высокотехнологичный проектор, вложенный в причудливый предмет резьбы по кости.

Лэнгдон и представить себе не мог, кто мог сотворить подобное, и всё же, в тот момент эта загадка показалась вторичной по отношению к куда более волнительному вопросу.

Какого чёрта оно у меня?

Пока Сиенна стояла на кухне с Лэнгдоном и обдумывала свой следующий шаг, с улицы под окном неожиданно донёсся рёв мощного двигателя. За этим последовали отрывистый скрежет шин и и хлопание дверцами машины.

Озадаченная, Сиенна спешно подошла к окну и выглянула.

Под окнами остановился черный фургон без номеров. Из него вывалилась группа мужчин в чёрной униформе с круглым зелёным медальоном на левом плече. Сжав в руках автоматы, они передвигались со свирепой военной повадкой. Не раздумывая, четверо солдат рванули ко входу жилого дома.

Сиенна почувствовала, как ее кровь похолодела. — Роберт! — закричала она. — Я не знаю, кто они, но они нашли нас!

Внизу на улице, Агент Кристоф Брюдер раздавал приказы своим людям, когда они ворвались в здание. Он был влиятельно настроенным человеком, чье военное прошлое наполнило его бесстрастным чувством долга и уважением к подчиненным. Он знал свою миссию, и он знал ставки.

Организация, на которую он работал, содержала много подразделений, но подразделение Брюдера — надзор и поддержка реагирования — вызывали только, когда ситуация достигала «кризисного» состояния.

Когда его люди исчезли в жилом доме, Брюдер стоял, наблюдая, у парадной двери, затем вытащил коммуникационное устройство и связался с ответственным лицом.

— Это — Брюдер, — сказал он. — Мы успешно отследили Лэнгдона через его компьютерный IP-адрес. Моя команда уже в здании. Я сообщу вам, когда мы схватим его.

Высоко над Брюдером, на террасе крыши «Флорентийского пансиона» Вайента с непониманием испуганно смотрела вниз на агентов, врывающихся в жилой дом.

Какого черта ОНИ здесь?

Она провела рукой по уложенным шипами волосам, внезапно осознав тяжесть последствий проваленного вчера задания. В мгновение ока всё вылетело из-под контроля. То, что начиналось как простая операция… теперь обернулось кошмаром наяву.

Если группа быстрого реагирования здесь, то для меня все кончено.

Вайента отчаянно схватила свое коммуникационное устройство Сектра-Тайгер Экс-Эс и позвонила хозяину.

— Сэр, — запиналась она. — Здесь группа быстрого реагирования! Люди Брюдера оккупировали жилой дом на другой стороне улицы!

Она ждала ответа, но вместо этого услышала только резкие щелчки на линии, а затем электронный голос, который спокойно заявил: — Инициирован протокол отказа.

Вайента повесила трубку, посмотрела на экран как раз вовремя и увидела, что устройство коммуникации вышло из строя.

Как только кровь отхлынула от лица, Вайента заставила себя принять случившееся. Консорциум только что порвал с ней все связи.

Никаких связей. Никакой ассоциации.

От меня отреклись.

Шок продолжался всего мгновение.

Затем пришел страх.

Глава 16

— Скорее, Роберт! — позвала Сиенна. — Следуй за мной!

Мысли Лэнгдона все еще были поглощены хмурыми картинами Ада Данте, когда он открыл дверь в холл жилого дома. До этого момента, Сиенне Брукс удавалось справиться с сильным утренним стрессом с помощью бесстрастного самообладания, но сейчас ее спокойное поведение определялось эмоцией, которую Лэнгдон еще не замечал в ней — настоящим страхом.

В холле Сиенна побежала прямо, минуя лифт, который уже спускался вниз; без сомнения его вызвали люди, которые сейчас входили в вестибюль. Она бросилась к концу холла и, не оглядываясь назад, исчезла на лестничной клетке.

Лэнгдон следовал сразу позади нее, скользя на гладких подошвах позаимствованных кожаных ботинок. Крошечный проектор в нагрудном кармане его пиджака марки Бриони подпрыгивал возле грудной клетки при беге. Его разум был сосредоточен на странных буквах, украшающих восьмой круг ада: CATROVACER. Он представил маску чумы и странную подпись: Правду можно увидеть только глазами смерти.

Лэнгдон напрягся, пытаясь соединить эти разрозненные элементы, но на данный момент ничего не прояснилось. Когда он наконец остановился на лестничной площадке, то увидел Сиенну, которая напряженно прислушивалась. Снизу послышались шаги, кто-то поднимался вверх по лестнице.

— Здесь есть еще один выход? — прошептал Лэнгдон.

— Иди за мной, — кратко сказала она.

Сиенна сегодня уже спасла жизнь Лэнгдону, так что не имея выбора, кроме как довериться женщине, он глубоко вдохнул и направился за ней вниз по лестнице.

Они спустились на один этаж, и звуки приближающихся шагов были уже совсем близко, отражаясь эхом двумя или одним этажом ниже.

Почему она бежит прямо на них?

Прежде чем Лэнгдон успел возразить, Сиенна схватила его за руку и втащила с лестничной клетки в пустынный холл — длинный коридор запертых дверей.

Здесь же негде прятаться!

Сиенна щелкнула выключателем, и несколько лампочек погасло, но в полутёмном вестибюле было трудно скрыться. Сиенну и Лэнгдона было отчетливо видно здесь. Грохочущие шаги были теперь почти рядом с ними, и Лэнгдон знал, что их противники могут появиться на лестнице в любой момент и прямо внизу увидеть этот коридор.

— Мне нужен твой пиджак, — прошептала Сиенна, стаскивая его с Лэнгдона. Затем она заставила его присесть на корточки позади нее в дверном проеме. — Не двигайся!

Что она делает? Она прямо на виду!

Солдаты появились на лестнице и помчались наверх, но резко останавились, когда увидели Сиенну в полутемном вестибюле.

— Побойтесь Бога! (ит.) — выкрикнула им Сиенна, ее голос звучал резко. — Что это за беспорядок?

Двое мужчин прищурились, неуверенные в том, что они видят.

Сиена продолжала кричать на них. — Столько шума в этот час! (ит.)

Лэнгдон теперь увидел, что Сиенна накинула его черный пиджак на голову и плечи как платок старухи. Она сгорбилась и встала так, чтобы заслонить Лэнгдона, притаившегося в тени, и теперь, совершенно преобразившись, она не давала подойти ни на шаг к ним и кричала как полоумная старуха.

Один из солдат показывал рукой, чтобы она возвратилась в свою квартиру. — Синьора! Зайдите в дом!(ит.)

Сиена сделала еще один неуверенный шаг и сердито погрозила кулаком. — Вы разбудили моего мужа, который болен!(ит.)

Лэнгдон слушал с недоумением. Они разбудили твоего больного мужа?

Другой солдат теперь поднял свой автомат и нацелился прямо на нее. — Стой, стрелять буду!

Сиенна резко остановилась, беспощадно проклиная их, и заковыляла назад, прочь от них.

Мужчины поспешно стали подниматься вверх по лестнице и исчезли.

Действие не совсем по Шекспиру, подумал Лэнгдон, но внушительно. Очевидно фоном для драмы могло стать универсальное оружие.

Сиена сняла пиджак с головы и бросила его обратно Лэнгдону. — Ладно, следуй за мной.

В этот раз Лэнгдон последовал без колебаний.

Они спустились к лестничной площадке над лобби, где еще два солдата просто входили в лифт, чтобы поехать наверх. На улице снаружи стоял другой солдат, дежуря возле фургона, его черная униформа плотно обтягивала мускулистое тело. Сиенна и Лэнгдон молча поспешили вниз в направлении подвала.

В подземном гараже было темно и пахло мочой. Сиенна направилась в угол, заполненный скутерами и мотоциклами. Она остановилась у серебристого трайка — трехколесное хитроумное подобие мопеда, которое было похоже на неуклюжих потомков итальянской «Веспы» и взрослого трехколесного велосипеда. Она скользнула тонкой рукой под переднее крыло трайка и удалила маленькую намагниченную коробочку. Внутри был ключ, который она вставила и запустила двигатель.

Несколько секунд спустя, Лэнгдон сидел позади нее на мопеде. Ненадежно взгромоздившись на маленькое сиденье, Лэнгдон пошарил по сторонам, отыскивая рукоятки или за что можно схватиться для устойчивости.

— Не время для скромности, — сказала Сиенна, взяла его руки и обернула их вокруг своей тонкой талии. — Тебе придется держаться.

Лэнгдон именно так и сделал, поскольку Сиенна на полном газу направила трайк к съезду с эстакады. У транспортного средства было больше мощи, чем он вообразил, и они почти оторвались от земли, когда выезжали из гаража, появившись в раннем утреннем свете приблизительно в пятидесяти ярдах от главного входа. Мускулистый солдат перед зданием сразу обернулся, увидев Лэнгдона и Сиенну, мчащихся на трайке, испускающем пронзительный звук, когда она поддала газу.

Расположившись сзади, Лэнгдон оглянулся через плечо на солдата, который в данный момент поднял оружие и осторожно прицелился. Лэнгдон напрягся. Прозвучал единственный выстрел, который отрикошетил от заднего крыла трайка, едва не коснувшись позвоночника Лэнгдона.

Боже!

Сиена сделала резкий поворот влево на перекрёстке, и Лэнгдон почувствовал, что сползает, пытаясь сохранить равновесие.

— Наклонись ко мне! — выкрикнула она.

Лэнгдон наклонился вперед, пытаясь найти центр тяжести, поскольку Сиенна мчалась на трайке вниз по большой оживлённой улице. Они проехали целый квартал, и лишь тогда у Лэнгдона восстановилось дыхание.

Кто, черт подери, были те люди?

Внимание Сиенны было по-прежнему всецело приковано к дороге, она неслась по проспекту, лавируя между редкими участниками утреннего движения. Несколько пешеходов отреагировали, когда они проезжали, очевидно, опешив от вида рослого мужчины в костюме от Бриони, сидящего позади худенькой женщины.

Лэнгдон и Сиенна проехали три квартала и приближались к главному перекрестку, когда впереди проревела звуковая сирена. Гладкий черный фургон завернул за угол на двух колесах, виляя на перекрестке, и затем ускорился, направляясь непосредственно к ним. Фургон был похож на фургон с солдатами возле жилого дома.

Сиенна немедленно резко отклонилась вправо и нажала на тормоза. Грудь Лэнгдона резко прижалась к ее спине, когда она скользнула к остановке с глаз долой позади припаркованного автофургона. Она пристроила трайк к заднему бамперу грузовика и заглушила двигатель.

Они увидели нас!?

Она и Лэнгдон пригнулись и ждали … затаив дыхание.

Фургон с ревом и без колебаний пролетел мимо, очевидно никто не видел их. Однако, когда автомобиль промчался, Лэнгдон мельком увидел кого-то внутри.

На заднем сиденье между двумя солдатами, как пленник, была зажата привлекательная пожилая женщина. Ее глаза блуждали, а голова болталась, как будто она обезумела или была под действием лекарств. На ней был амулет и у нее были длинные серебристые волосы, которые струились локонами.

На мгновение горло Лэнгдона сжалось, и он подумал, что увидел призрак.

Это была женщина из его видений.

Глава 17

Хозяин выскочил из комнаты управления и двинулся вдоль длинного борта правой палубы Мендасиума, собираясь с мыслями. То, что сейчас произошло в флорентийском жилом доме, было немыслимо.

Он дважды обошел весь корабль, прежде чем зайти в свою каюту и открыть бутылку пятидесятилетнего односолодового виски Highland Park. Не наливая напиток в стакан, он поставил бутылку и повернулся к ней спиной — персональное напоминание, что он все еще владел над собой.

Он инстинктивно взглянул на тяжелый потрепанный том на книжной полке — подарок от клиента… клиента, с которым предпочел бы никогда не встречаться.

Год назад… Откуда я мог знать?

Обычно хозяин не разговаривал с будущими клиентами лично, но этот пришел по надежной рекомендации, поэтому он сделал исключение.

Море было совершенно спокойным, когда клиент прибыл на борт Мендасиума на своем личном вертолете. Посетителю, значимой фигуре в своей сфере деятельности, было сорок шесть лет, приятный и удивительно высокий человек с пронзительными зелеными глазами.

— Как вы знаете, — начал мужчина, — ваши услуги мне порекомендовал наш общий друг. Посетитель вытянул длинные ноги и чувствовал себя в пышно убранной каюте хозяина как дома. — Позвольте сказать вам, что мне нужно.

— Вообще-то, не позволю, — перебил его хозяин, показывая кто здесь главный. — Согласно правилам, вы ничего не должны говорить. Я объясню, какие услуги я предоставляю, а вы решите, какие вам нужны, если что-либо вас заинтересует.

Посетитель, казалось, был захвачен врасплох, но молча принял условия и внимательно слушал. В конце концов, желания долговязого гостя оказались для Консорциума стандартной услугой — по сути дела, стать «невидимым», чтобы продолжить свои старания вдали от любопытных глаз.

Детские игры.

Консорциум мог все уcтроить, предоставив ему поддельные документы и безопасное место, вне всей системы, где он мог продолжить свою работу в полной секретности — какой бы ни была его работа. Консорциум никогда не интересовался, с какой целью клиент использует услугу, предпочитая как можно меньше знать о том, на кого они работают.

Получив внушительную прибыль, хозяин на целый год предоставил безопасное убежище зеленоглазому мужчине, который, казалось, был идеальным клиентом. Хозяин не контактировал с ним, и получил все деньги вовремя.

Затем, две недели назад, все изменилось.

Неожиданно клиент вышел на связь, требуя личной встречи с хозяином. Учитывая сумму денег, которая была уплачена, хозяин был вынужден согласиться.

Потрепанный человек, прибывший на яхту, едва ли был тем надежным, опрятным мужчиной, с которым хозяин имел дело год назад. Прежние выразительные зеленые глаза стали дикими. Он выглядел как…больной.

Что с ним случилось? Чем он был занят?

Хозяин провел испуганного клиента в свой офис.

— Седовласая бестия, — запинаясь, сказал он. — Она подбирается ближе с каждым днем.

Хозяин просмотрел материалы клиента, разглядев фотографию привлекательной седовласой женщины. — Воистину, — сказал хозяин, — она — сущая дьяволица. О ваших врагах нам хорошо известно. При всём её могуществе, мы к вам целый год её не подпускали и дальше не собираемся.

Зеленоглазый мужчина взволнованно накручивал засаленные волосы на пальцы. — Не позволяйте ее красоте одурачить вас, она — опасный противник.

Верно, подумал хозяин, всё ещё недовольный тем, что его клиент привлёк внимание столь влиятельного лица. Седовласая женщина располагала обширными связями и возможностями — но не из таких она была противников, от столкновения с которыми хозяин предпочёл бы уклониться.

— Если она или ее демоны обнаружат меня, — начал клиент.

— Не обнаружат, — убедил его хозяин. — Разве мы не спрятали вас достаточно далеко и не обеспечили то, что вы требовали?

— Верно, — сказал мужчина. — И еще, я буду спать спокойнее, если… Он замолчал, собираясь с силами. — Мне необходимо знать, что если со мной что-то случится, вы выполните мою последнюю волю.

— И в чём состоит эта воля?

Мужчина полез в сумку и вытащил маленький, запечатанный конверт. — Содержимое этого конверта обеспечивает доступ к депозитному сейфу во Флоренции. Внутри сейфа вы найдете маленький предмет. Если со мной что-нибудь случится, мне нужно, чтобы вы отправили его от моего имени. Это своего рода подарок.

— Очень хорошо. Хозяин поднял ручку, чтобы сделать пометки. — И кому я должен его отправить?

— Седовласому дьяволу.

Хозяин взглянул на него. — Подарок вашему мучителю?

— Скорее, ей это в пику. — Его глаза диковато сверкнули. — Хитроумное «шильце», оформленное в виде резной кости. Она найдёт в этом карту… собственного Вергилия… для сопровождения в свой собственный ад.

Хозяин изучал его длительное время. — Как пожелаете. Считайте, что это сделано.

— Время будет иметь решающее значение, — настаивал мужчина, — Этот подарок не следует доставлять преждевременно. Вы должны держать его в тайне до тех пор, пока… — Он остановился, внезапно о чём-то подумав.

— До каких пор? — допытывался хозяин.

Мужчина резко поднялся и обошёл стол хозяина; схватив красный маркер, он энергично вывел дату в своем личном настольном календаре. — Вот до этого дня.

Хозяин опустил челюсть и выдохнул, подавляя своё неудовольствие развязностью этого человека.

— Понятно, — заключил хозяин. — До означенного дня ничего делать не буду, а когда он настанет, этот предмет в банковской ячейке или в чём он там, будет доставлен седовласой. Даю слово.

Он сосчитал дни до той небрежно обведенной в календаре даты.

— В точности выполню ваши пожелания ровно через четырнадцать суток.

— И ни днем ранее! — лихорадочно предостерег клиент.

— Я понял, — заверил его хозяин. — Ни днём раньше.

Хозяин взял конверт, вложил его в дело клиента и сделал необходимые записи, чтобы обеспечить неукоснительное следование пожеланиям клиента. Поскольку клиент не описал конкретно свойства того предмета в депозитной ячейке, хозяин предпочитал, чтобы так и оставалось. Отстранённость была ключевым моментом в идеологии Консорциума. Оказать услугу. Не задавать вопросов. Не рассуждать.

Плечи клиента расслабились, и он тяжко выдохнул. — Спасибо.

— Еще что-нибудь? — спросил хозяин, стремясь избавиться от сделавшегося неузнаваемым клиента.

— В общем, да. — Он полёз в карман и достал маленькую, малинового цвета флешку. — Здесь видеофайл. — Он положил флешку перед хозяином. — Я бы хотел выложить его в сеть.

Хозяин пристально разглядывал мужчину. Консорциум часто распространял информацию по заказу клиентов, но всё же, что-то в просьбе этого человека настораживало.

— В тот же самый день? — спросил хозяин, указывая на размашисто обведённую дату в своём календаре.

— Именно в тот же день, — ответил клиент. — Ни секундой раньше.

— Понятно. — Хозяин снабдил флешку ярлыком с нужной информацией. — Теперь всё? — Он встал, собираясь закончить встречу.

Его клиент остался неподвижным. — Нет. Последняя вещь.

Хозяин снова сел.

Теперь глаза клиента выглядели почти роковыми. — Вскоре после того, как вы распространите это видео, я стану очень знаменит.

— Ты и так уже знаменит, — подумал хозяин, принимая во внимание впечатляющие достижения своего клиента.

— А вы заслужите признание своим участием в этом, — сказал мужчина. — Услуга, которую вы мне уже оказали, позволила мне создать шедевр… произведение, которому суждено изменить мир. Можете гордиться своей ролью.

— Каким бы ни был ваш шедевр, — сказал хозяин с возрастающим нетерпением, — я рад, что у вас было необходимое уединение, чтобы создать его.

— В знак благодарности я привёз вам прощальный подарок. — Потрёпанный мужчина полез в сумку. — Книгу.

Хозяин хотел знать, была ли эта книга тем творением, над которым клиент работал все это время. — И это вы написали эту книгу?

— Нет. — Мужчина бросил массивный том на стол. — Как раз наоборот… эта книга была написана для меня.

Озадаченный, хозяин посмотрел на издание, которое достал клиент. Он думает, что это было написано для него? Эта книга — классическое литературное произведение… написанное в четырнадцатом веке.

— Прочтите её, — настаивал клиент, зловеще улыбаясь. — Она поможет вам понять, что я совершил.

С этими словами неряшливый гость встал, попрощался и спешно удалился. Хозяин смотрел из окна своей каюты, как его вертолёт взлетает с палубы и направляется обратно, к побережью Италии.

Потом хозяин вновь обратился к лежавшей перед ним большой книге. Неуверенными движениями пальцев он развернул кожаный переплёт и пролистал книгу к началу. Вступительный абзац был напечатан крупным каллиграфическим шрифтом и занимал всю первую страницу.


Инферно.

Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

На противоположной странице клиент написал от руки:

«Мой дорогой друг, спасибо за то, что помог мне отыскать свой путь.

Мир также благодарен тебе».

Хозяин не имел понятия, что бы это значило, но он прочитал достаточно. Его профессиональные отношения с этим странным субъектом скоро закончатся, подумал он с облегчением. Еще четырнадцать дней… Он вновь глянул на небрежно обведенную красным маркером дату в своем личном календаре.

В последующие дни у хозяина было на редкость беспокойное ощущение по поводу дел этого клиента. Похоже, человек выпал из обычной жизненной колеи. Тем не менее, несмотря на догадки хозяина, время шло, а проблем не возникало.

Позже, перед самой намеченной датой, во Флоренции прошла быстрая череда неблагоприятных событий. Хозяин попытался справиться с этим кризисом, но всё стало быстро выходить из-под контроля. Кульминацией стало роковое восхождение его клиента на башню Флорентийского аббатства.

Он спрыгнул… и разбился насмерть.

Несмотря на потрясение от потери клиента, да ещё таким образом, хозяин оставался человеком слова. Он тут же стал готовиться искупить это исполнением своего последнего обещания покойному — доставить той седовласой женщине содержимое банковской ячейки во Флоренции — время доставки которого, как его предупредили, имело решающее значение.

Не ранее даты, обведенной в календаре.

Хозяин передал Вайенте конверт с кодами от ячейки, которая и ездила извлечь оттуда предмет — то самое «хитроумное шильце». Однако, когда Вайента позвонила, новости озадачили и вызвали тревогу. Содержимое банковской ячейки уже кто-то забрал, а сама Вайента чудом избежала ареста. Седовласая женщина каким-то образом прознала о депозите и применила всё своё влияние для получения доступа к той ячейке и к тому, чтобы получить ордер на арест всякого, кто попытается эту ячейку вскрыть.

Это было три дня назад.

Тот похищенный предмет клиент явно намеревался сделать средством напоследок досадить седовласой женщине — этаким зло усмехающимся голосом из могилы.

И вот теперь он заговорил преждевременно.

Консорциум всегда находился в состоянии отчаянной борьбы, используя все свои ресурсы для защиты конечных интересов клиента, да и своих собственных. В процессе этой борьбы Консорциум не раз переступал черту, вернуться к которой — и хозяин это понимал — было сложно. Теперь, после всего, что раскрылось во Флоренции, хозяин, уставившись на свой стол, ломал голову над тем, что несёт с собой будущее.

С календаря на него навязчиво смотрела набросанная клиентом окружность — зловещее кольцо красными чернилами вокруг явно какой-то особенной даты.

Завтра.

Хозяин с неохотой посмотрел на бутылку скотча на столе перед собой. Затем, впервые за четырнадцать лет, он наполнил стакан и выпил его залпом.

В одном из подпалубных отсеков координатор Лоренс Ноултон вытащил из компьютера красную флешку и положил её перед собой на стол. Видео оказалось едва ли не самым странным из всего, что он когда-либо видел.

А его длительность была ровно девять минут — с точностью до секунды.

Испытывая необычное чувство тревоги, он встал и заходил по своей маленькой каюте, раздумывая, стоит ли показывать это экзотичное видео хозяину.

Просто делай свою работу, приказал себе Ноултон. Без вопросов. Без обсуждений.

Мысленно вспоминая видео, он пометил в своем ежедневнике подтверждение задачи. Завтра, согласно просьбе клиента, он загрузит видеофайл в СМИ.

Глава 18

Проспект Никколо Макиавелли считается одним из красивейших во Флоренции. С его S-образными изгибами, змеящимися сквозь пейзажи с сочной растительностью в виде живых изгородей и лиственных деревьев, это излюбленное место мотоциклистов и энтузиастов Феррари.

Сиенна умело выруливала на трайке по всем изгибам трассы; они выехали за пределы запылённого жилого квартала и оказались в зоне чистого, с привкусом кедра воздуха элитного западнобережного района. Проехали мимо соборных часов, которые отбивали 8 утра.

Лэнгдон всё раздумывал, возвращаясь мыслями к таинственным образам дантовского ада… и к загадочному лицу красивой седовласой женщины, которую у него на глазах втиснули между двумя солдатами на заднем сидении фургона.

Не знаю, кто она, но сейчас она у них.

— Та женщина в фургоне, — сказала Сиенна, перекрикивая шум мотора трайка. — Ты уверен, что это та, которая тебе являлась?

— Абсолютно.

— Тогда ты наверняка сталкивался с ней в какой-то момент за последние два дня. Вопрос в том, почему ты и дальше её видишь… и почему она всё твердит тебе «ищи и обрящешь».

Лэнгдон согласился. — Я не знаю… Я не помню, чтобы встречал ее, но каждый раз, когда я вижу ее лицо, у меня возникает непреодолимое чувство, что я должен помочь ей.

Очень жаль. Очень жаль.

Лэнгдон вдруг подумал, не относились ли его странные извинения к седовласой женщине. Подвел ли я ее каким-то образом? От этой мысли живот скрутился в узел.

Лэнгдону показалось, что кто-то убрал жизненно важное оружие из его арсенала. Я ничего не помню. Будучи эйдетиком с детства, он больше всего рассчитывал на свою память, как на важнейший интеллектуальный ресурс. Для человека, привыкшего вспоминать малейшую деталь из увиденного, жизнь без памяти была сравнима с попыткой посадить самолет в кромешной тьме без радара.

— Кажется, твой единственный шанс найти ответы — это расшифровать карту, — сказала Сиенна. — Какие бы тайны она не скрывала… думаю, это причина, почему за тобой охотятся.

Лэнгдон кивнул, обдумывая слово «catrovacer» на фоне извивающихся тел дантовского ада.

Внезапно Лэнгдона осенило.

Я пришел в себя во Флоренции.

Ни один город в мире не был так тесно связан с Данте, как Флоренция. Данте Алигьери родился и вырос во Флоренции, согласно легенде, влюбился в Беатриче во Флоренции и был жестоко изгнан из родного дома во Флоренции, обреченный годами скитаться по Италии, страстно мечтая о доме.

— Ты бросишь всё, к чему твои желанья стремились нежно, — написал Данте об изгнании. — Эту язву нам всего быстрей наносит лук изгнанья.

Вспомнив слова из семнадцатой песни Рая, Лэнгдон посмотрел вправо, через реку Арно, на далекие шпили старой Флоренции.

Лэнгдон представил внешний вид старого города — толпы туристов, пробки и оживленное движение по узким улочкам, вокруг знаменитого Флорентийского собора, музеев, часовен и торговых районов. Он подозревал, что они смогут испариться в толпе людей, если Сиенна разобьет трайк.

— Старый город — вот куда нам нужно, — сказал Лэнгдон. — Если ответы существуют, тогда они, возможно находятся там. Старая Флоренция была целым миром для Данте.

Сиенна кивнула в знак согласия и прокричала через плечо.

— К тому же, там будет безопасней — много мест, где можно спрятаться. Едем к Римским воротам, оттуда мы сможем пересечь реку.

Река, подумал Лэнгдон с трепетом. Известное путешествие Данте также начиналось с пересечения реки.

Сиенна надавила на газ, и пейзаж позади начал постепенно расплываться. Лэнгдон в это время мысленно прокручивал в голове образы ада, мертвых и умирающих, десяти рвов Малеболже с врачевателем в маске чумы и странного слова CATROVACER. Он задумался над словами, нацарапанными в нижней части Карты — Истина откроется глазам смерти — и подумал, что зловещее выражение могло быть цитатой Данте.

Не припомню такой фразы.

Лэнгдон был весьма сведущ в трудах Данте, а будучи известным искусствоведом, специализирующимся на иконографии, он время от времени привлекался для интерпретации многочисленных символов, наводнявших нарисованные Данте пейзажи. По совпадению, или возможно не столько по совпадению, он читал лекцию по Аду Данте приблизительно два года назад.

— Божественный Данте: символы Ада.

Данте Алигьери стал одной из культовых фигур мировой истории, благодаря которому появились дантовские объединения по всему миру. Старейший Американский филиал был основан Генри Уодсвортом Лонгфелло в 1881 году в Кембридже, Массачусетс. Известный домашний поэт Новой Англии был первым американцем, который перевел Божественную комедию. Его перевод по сей день является одним из самых уважаемых и популярных.

Как известного исследователя трудов Данте, Лэнгдона приглашали выступить на крупном мероприятии, проводившемся одним из старейших в мире сообществ имени Данте — Венским обществом Данте Альгьери. Мероприятие было намечено к проведению в Венской академии наук. Главный спонсор мероприятия — состоятельный учёный и член Общества Данте — сумел забронировать лекционный зал академии на 2 тысячи мест.

Когда Лэнгдон прибыл на мероприятие, его встретил директор конференции и провел внутрь. Проходя по коридору, Лэнгдон не мог не заметить пять слов, написанных огромными буквами вдоль черной стены: ЧТО ЕСЛИ БОГ БЫЛ НЕПРАВ?

— Это Лукас Троберг, — прошептал директор. — Наша новейшая арт-инсталляция. Как вам?

Лэнгдон следил за крупным текстом, сомневаясь как ответить. — Гм … его мазки размашисты, но владение сослагательным наклонением кажется сомнительным.

Директор в замешательстве посмотрел на него. Лэнгдон надеялся, что взаимопонимание с аудиторией будет лучше.

Когда Лэнгдон наконец ступил на сцену, раздался взрыв аплодисментов, толпа приветствовала его стоя.

— Дамы и Господа (нем.), — начал Лэнгдон, загудел его голос сквозь колонки. — Willkommen (нем.), bienvenue (фр.), добро пожаловать.

Знаменитая строчка из мюзикла «Кабаре» вызвала у публики одобрительный смех.

— Мне сказали, что сегодня среди нашей аудитории присутствуют не только члены общества Данте, но также ученые и студенты, которые будут исследовать его творчество впервые. Поэтому, для тех слушателей, которые были слишком заняты, чтобы читать средневековый итальянский эпос, я начну с краткого обзора жизни и работ Данте и объясню, почему он считается одним из наиболее влиятельных фигур в истории.

Аплодисменты стали громче.

Используя небольшой пульт, Лэнгдон включил серию слайдов с изображениями Данте, среди которых первым был портрет в полный рост кисти Андреа дель Кастаньо, где поэт был изображен стоящим в дверном проеме, прижимая к себе книгу по философии.

— Данте Алигьери, — начал Лэнгдон. — Годы жизни этого флорентийского писателя и философа с 1265 по 1321. На этом портрете, как почти на всех изображениях, он носит на голове красный колпак — плотно прилегающий, заложенный в складку чепец с длинными ушами — который, наряду с его темно-красной мантией, стал наиболее широко известным изображением Данте.

Лэнгдон переключил слайд на портрет Данте кисти Боттичелли из галереи Уффици, где выделены наиболее выступающие черты лица Данте, тяжелый подбородок и крючковатый нос.

— Здесь уникальное лицо Данте вновь обрамлено его красным колпаком, но в этом портрете Боттичелли добавил лавровый венок, как символ опыта и знаний — в данном случае в поэтическом искусстве — традиционный символ, заимствованный у Древних греков и используемый даже сейчас в церемониях чествования лауреатов литературных и Нобелевской премии.

Лэнгдон быстро просмотрел несколько других изображений, все предсталяющие Данте в его красном колпаке, красной тунике, лавровом венке и с выделяющимся носом. — И завершить ваше представление о Данте поможет статуя на площади Святого Креста … и, конечно, известная фреска, приписываемая Джотто в часовне Барджелло.

Лэнгдон оставил слайд с изображением фрески Джотто и направился к центру сцены.

— Как вы все знаете, Данте наиболее известен своим монументальным литературным произведением — Божественной комедией — жестоким и ярким рассказом о спуске автора в ад, проходом через чистилище, завершившимся восхождением в рай для исповеди с Богом. По современным стандартам в Божественной комедии нет ничего комедийного. Комедией она называется совсем по другой причине. В четырнадцатом веке итальянская литература была вынужденно разделена на два вида: трагедию, представлявшую собой высшую литературу, написанную на официальном итальянском и комедию, представлявшую низшую литературу, написанную на разговорном языке и предназначенную для всех слоев населения.

Лэнгдон прокрутил слайды до известной фрески Микелино, который показал Данте, стоящего у стен Флоренции, сжимающего копию Божественной Комедии. На заднем плане расположенная уступами гора чистилища поднялась высоко над воротами ада. Картина теперь висит во флорентийском Соборе Санта-Марии дель Фиоре — более известном как Домский собор.

— Как вы могли догадаться из названия, — продолжил Лэнгдон, — Божественная комедия написана на разговорном языке — языке простых людей. Тем не менее, она блестяще сплела религию, историю, политику, философию и общественное мнение в гобелен художественной литературы, который, несмотря на всю его эрудированность, оказался полностью понятен широким массам. Эта работа стала столь значительной вехой в итальянской культуре, что литературный стиль Данте называли — ни больше, ни меньше — эталоном современного итальянского языка.

Лэнгдон сделал короткую эффектную паузу и затем прошептал, — Друзья мои, невозможно переоценить влияние трудов Данте Алигьери. За всю историю человечества не было — пожалуй, не считая Священного писания — ни одного произведения философской мысли, живописи, музыки или литературы, которое бы вызвало больше посвящений, подражаний, вариаций на тему и переложений, чем Божественная комедия.

Перечислив длинный ряд знаменитых композиторов, художников и авторов, создававших свои произведения на основе эпической поэмы Данте, Лэнгдон окинул взглядом публику. — А скажите мне, нет ли сегодня таких авторов среди нас?

Около трети собравшихся подняли руку. Лэнгдон был этим потрясён. Ничего себе, либо это самая изысканная в мире публика, либо воистину таковы издержки доступности электронной публикации.

— Что ж, тогда вы все прекрасно знаете, что нет для автора ничего более ценного, чем аннотация, та одобрительная строчка со стороны влиятельного человека, назначение которой — побудить других купить вашу работу. Аннотации практиковались и в средние века. Данте тоже их иногда получал.

Лэнгдон поменял слайды. — Вам бы хотелось иметь такую надпись на обложке своей книги?

— Никогда не было на земле человека величественнее его.

Микеланджело.

По толпе пробежался гул удивления.

— Да, — сказал Лэнгдон, — тот самый Микеланджело, которого все вы знаете по Сикстинской капелле и статуе Давида. Помимо того, что он был выдающимся живописцем и скульптором, Микеланджело был превосходным поэтом, он опубликовал три сотни стихотворений, включая одно под названием «Данте», посвященное человеку, мрачное видение которого вдохновило Микеланджело на «Страшный суд». И если не верите мне, прочтите третий стих дантовского «Ада» и после этого сходите в Сикстинскую капеллу; прямо над алтарём вы увидите знакомый вам образ.

Лэнгдон далее перебрал несколько слайдов, и перешел к пугающим подробностям изображения мускулистого существа, замахивающегося гигантским веслом на съёжившихся людей. — Это дантовский лодочник с адской переправы, Харон, бьющий веслом растерянных пассажиров.

Затем Лэнгдон перешел к новому слайду — второй детали Страшного суда Микеланджело — распятому на кресте человеку. — Это — Аман Агаги, который, согласно Священному писанию, был приговорен к смерти через повешение. Однако, в поэме Данте, он был распят. Как вы видите здесь в Сикстинской капелле, Микеланджело предпочел версию Данте вместо той из Библии. — Лэнгдон усмехнулся и понизил голос до шепота. — Не говорите Папе Римскому.

Толпа рассмеялась.

— Ад Данте создал мир боли и страданий, который не укладывался ни в каком человеческом воображении, и его произведение вполне буквально определило наши современные видения ада. — Лэнгдон сделал паузу. — И поверьте мне, католическая церковь должна сильно поблагодарить Данте. Его Ад столетиями наводил страх на верующих, и без сомнения утроил посещение церкви благодаря этому.

Лэнгдон включил слайд. — А теперь перейдем непосредственно к тому, из-за чего мы все собрались здесь сегодня вечером.

На экране теперь появилось название его лекции: БОЖЕСТВЕННЫЙ ДАНТЕ: СИМВОЛЫ АДА.

Дантовский Ад — столь богатый символами и столь иллюстративный пейзаж, что я зачастую посвящаю ему курс целого семестра. И сегодня я подумал, что нет лучше способа приоткрыть тайну символов дантовского ада, чем пройти вместе с ним… через врата ада.

Лэнгдон шагнул к краю сцены и осмотрел толпу. — Если мы запланировали прогулку по аду, то я настоятельно рекомендую использовать карту. И нет карты ада Данте, более точной и полной, чем карта написанная Сандро Боттичелли.

Он нажал на пульте кнопку, и боттичеллиевская запретная карта ада материализовалась перед лицом публики. Ему были слышны стоны людей, на которых подействовали разного рода ужасы, происходящие в подземной пещере с очертаниями туннеля.

— В отличие от ряда художников, Боттичелли в своей интерпретации чрезвычайно точно придерживался дантовского текста. По существу, он столько времени посвятил прочтению Данте, что великий искусствовед Джорджио Васари говорил, что ботичеллиевское увлечение Данте привело к значительным неурядицам в его жизни. Боттичелли создал более двух десяткков других произведений, связанных с Данте, но самое известное — эта карта.

Сейчас Лэнгдон указывал на верхний левый угол картины. — Наше путешествие начинается здесь, можно увидеть одетым в красное Данте, вместе со своим проводником Вергилием, стоящими перед воротами в ад. Отсюда мы пойдем вниз, через девять кругов ада Данте, и в конце концов встретимся лицом к лицу с…

Лэнгдон быстро переключился на новый слайд — это был увеличенный до огромных размеров Сатана, каким изобразил его на этом же холсте Боттичелли — устрашающий трёхглавый Люцифер, поглощающий троих — по человеку в каждой пасти.

Толпа тихо ахнула.

— Бросим взгляд на ближайшие достопримечательности, — объявил Лэнгдон. — Вот этот пугающий образ — тут закончится сегодняшнее путешествие. Это — девятое кольцо ада, где проживает сам Сатана. Однако, … — Лэнгдон сделал паузу. — Прибытие сюда — лишь половина приключения, поэтому давайте перемотаем немного … назад к вратам ада, где начинается наше путешествие.

Лэнгдон перешел к следующему слайду — литографии Гюстава Доре, которая изобразила темноту, вход в туннель, вырезанный в глубине сурового утеса. Надпись над дверью гласила: ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ.

— Итак… сказал Лэнгдон с улыбкой. — Должны ли мы войти?

Где-то громко завизжали шины, и аудитория испарилась на глазах у Лэнгдона. Он почувствовал, что накренился вперед и ударился о спину Сиенны, поскольку трайк притормозил на остановке посередине Виале Макиавелли.

Лэнгдон покачнулся, все еще думая о воротах ада, вырисовывающегося перед ним. Когда он пришел в себя, то увидел где находится.

— В чём дело? — потребовал он ответа.

Сиенна указала на Римские Ворота, которые были впереди за сотню метров — старинные каменные ворота, служившие входом в старую Флоренцию.

— Роберт, у нас проблема.

Глава 19

Агент Брюдер стоял в скромной квартире и пытался понять увиденное. Кто, черт побери, живет здесь? Обстановка была скудной и беспорядочной, и похожа на комнату в общежитии колледжа, меблированную на бюджетные средства.

— Агент Брюдер? — один из его людей звонил из нижнего зала. — Ты захочешь посмотреть на это.

Спускаясь в холл, Брюдер хотел знать, задержала ли Лэнгдона местная полиция. Он бы предпочел решить проблему «между своими», но из-за побега Лэнгдона пришлось заручиться поддержкой местной полиции и заблокировать дорогу. На запутанных улицах Флоренции подвижный мотоцикл легко мог ускользнуть от грузовика Брюдера — непроницаемого, но двигающегося тяжело из-за толстых пуленепробиваемых стекол и плотных, защищенных от проколов шин. Полиция в Италии была известна тем, что не сотрудничала с чужаками, но организация Брюдера имела значительное влияние на полицию, консульства и посольства. Когда мы что-то требуем, никто не осмеливается задавать вопросы.

Брюдер вошел в небольшой офис, где его человек стоял над открытым ноутбуком и стучал по клавиатуре в латексных перчатках. — Это — компьютер, который он использовал, — сказал человек. — Лэнгдон использовал его, чтобы получить доступ к своей электронной почте и сделал несколько поисковых запросов. Файлы еще сохранились в памяти.

Брюдер подошел к столу.

— Кажется, этот компьютер не принадлежит Лэнгдону, — сказал техник. — Он зарегистрирован на кого-то с инициалами С.Ц. — скоро я узнаю полное имя.

Пока Брюдер ждал, его взгляд привлекла стопка бумаг на столе. Он поднял их, просматривая необычную подборку — старая театральная афиша из Лондонского театра «Глобус» и ряд газетных статей. Чем больше Брюдер читал, тем шире становились его глаза.

Взяв документы, он выскользнул обратно в холл и позвонил начальнику. — Это Брюдер, — сказал он. — Думаю, я установил личность помогавшего Лэнгдону.

— Кто это? — ответил босс.

Брюдер медленно выдохнул. — Вы не поверите.

На расстоянии в две мили Вайента ехала низко пригнувшись на своем мотоцикле BMW, покидая район. Патрульные машины с ревущими сиренами мчались мимо нее в противоположном направлении.

От моих услуг отказались, подумала она.

Как обычно, мягкая вибрация четырехтактного двигателя мотоцикла помогла успокоить ее нервы. Я подумаю об этом завтра.

Вайента проработала на Консорциум в течение двенадцати лет и поднялась в ранге от наземной поддержки, к координации стратегии, и прошла весь путь до высококвалифицированного полевого агента. Моя карьера — все, что у меня есть. Полевые агенты мирились с жизнью, полной тайн, путешествий и длинных миссий. И все это действительно исключало любую свободную жизнь или отношения.

Я отдала этой самой миссии почти год, подумала она, все еще не в силах поверить, что хозяин нажмет на курок и так резко отвергнет ее.

Двенадцать месяцев Вайента контролировала услуги, которые оказывались клиенту Консорциума — эксцентричному зеленоглазому гению, который всего лишь хотел «исчезнуть» на какое-то время, чтобы его соперники и враги не мешали ему работать. Он очень редко путешествовал, всегда незаметно, но большую часть времени он уделял работе. Что это была за работа, Вайента не знала: она должна была только спрятать клиента от влиятельных людей, которые пытались его найти.

Вайента действовала с непревзойдённым профессионализмом, и все шло отлично.

Все было прекрасно…до прошлого вечера.

Эмоциональное состояние и карьера Вайенты пошли по нисходящей с тех пор.

Теперь я вне игры.

Если применялся протокол отрицания, агент должен был немедленно оставить свою текущую миссию и покинуть «арену». В случае захвата агента Консорциум полностью отрицал все связи с ним. Агенты знали, что лучше не пытать счастья с организацией, и были прекрасно осведомлены о ее разрушающей способности управлять действительностью вне зависимости от ее потребностей.

Вайента знала только двух агентов, которых отвергли. Странно, она никогда больше не видела ни одного из них. Она всегда предполагала, что их вызывали для формальной критики и увольняли с требованием никогда больше не вступать в контакт с сотрудниками Консорциума.

Теперь, однако, она была в этом не уверена.

Ты слишком остро реагируешь, сказала она себе. Методы Консорциума гораздо более изысканны, чем просто хладнокровное убийство.

Даже в этом случае она почувствовала, как холодок пробежал по ее телу.

Инстинкт побудил ее покинуть крышу отеля незаметно, как только она увидела команду Брюдера, и приходилось только гадать, не спасло ли это ей жизнь.

Никто не знает, где я сейчас.

Вайента устремилась к северу по гладкой прямой дороге Виале дель Поджо Империале. Она прекрасно поняла, какую роль сыграла для нее разница в несколько часов. Вчера вечером она переживала по поводу работы. Теперь она волновалась за сохранность своей жизни.

Глава 20

В те времена входом в город-крепость Флоренцию служили каменные Римские ворота, построенные в 1326 году. Несмотря на то, что большинство окружающих город стен были разрушены, Римские ворота существуют до сих пор, и по сей день весь поступающий в город поток транспорта проходит через арочные туннели в колоссальном укреплении.

Сами ворота представляют собой преграду высотой пятнадцать метров из древнего кирпича и камня. Основной проход через них все еще сохраняет свои массивные деревянные двери на засовах, которые всегда открыты для проезда. Шесть крупнейших дорог сходятся перед этими дверями и переходят в транспортную развязку, на травянистой разделительной полосе которой возвышается статуя работы Пистолетто, изображающая женщину, покидающую городские ворота и несущую огромную вязанку на своей голове.

И хотя на сегодняшний день движение у ворот является сущим кошмаром, строгие городские ворота Флоренции некогда были местом проведения Fiera dei Contratti — Брачной ярмарки — где отцы своих дочерей заключали брачные договора, часто заставляя их вызывающе танцевать в надежде на более богатое приданое.

Итак, в то утро Сиенна экстренно остановилась в сотне метров от городских ворот и в беспокойстве указывала на то, что перед ними. Сидя на трайке сзади, Лэнгдон посмотрел вперёд, и ему тут же передались её опасения. Перед ними стояла длинная вереница машин с заглушенными моторами. Движение по кольцевой развязке было перекрыто полицейским заграждением, и появлялись всё новые полицейские машины. От машины к машине ходили вооруженные офицеры полиции и задавали вопросы.

— Ну не может же быть это из-за нас. — подумал Лэнгдон. — Так ведь?

По проспекту Макиавелли в стороне от общего потока к ним подкатил взмокший велосипедист. Велосипед был «лежачего» типа, и его голые ноги напрягались впереди него самого.

Сиенна крикнула ему. — Что случилось? (ит.)

— А кто его знает! (ит.) — крикнул он в ответ, выглядя озабоченным. — Полиция (ит.) — Он поспешил мимо, намереваясь скрыться.

Сиена поверулась к Лэнгдону, ее лицо было мрачным. — Дорожное заграждение. Военная полиция.

Вдалеке позади них завыли сирены, и Сиенна повернулась на сидении, оглядываясь на проспект Макиавелли, лицо её уже выражало страх.

— Мы с обоих концов в капкане, — подумал Лэнгдон, оглядывая местность в поисках хоть какого-то выезда — отходящей дороги, парка, проезда — но увидел только частные владения по левую сторону от них и высокую каменную стену по правую.

Сирена становилась громче.

— Вон туда, — поторапливал Лэнгдон, указывая на видневшуюся за сотню метров впереди пустующую строительную площадку, где можно было, по крайней мере, хоть как-то укрыться за передвижной бетономешалкой.

Сиенна стремительно вывела трайк на тротуар и погнала его к площадке. Они остановились за бетономешалкой, быстро осознав, что она едва могла скрыть один только трайк.

— Следуй за мной, — сказала Сиенна, бросившись к маленькому передвижному складу для хранения инструментов, скрытому в кустах напротив каменной стены.

Это не склад для инструментов, приблизившись понял Лэнгдон и наморщил нос. Это передвижной туалет.

Когда Лэнгдон и Сиенна оказались вблизи биотуалета для строителей, они услышали, как сзади к ним приближаются полицейские машины. Сиенна дёрнула за дверную ручку, но дверь не поддалась. Её удерживала массивная цепь с висячим замком. Лэнгдон схватил Сиенну за руку и оттащил её за строение, втиснув в узкий промежуток между туалетом и каменной стеной. Они вдвоём едва там умещались, а в воздухе стоял противный и тяжелый запах.

Лэнгдон скользнул вслед за ней, в тот самый момент, когда появился чёрный как смоль Субару-Форестер, украшенный сбоку словом «карабинеры». Машина медленно прокатила мимо них.

— Итальянская военная полиция, — без энтузиазма подумал Лэнгдон. Его интересовало, нет ли у этих офицеров приказа стрелять без предупреждения.

— Кто-то всерьёз захотел нас разыскать, — прошептала Сиенна. — И каким-то образом ему это удалось.

— GPS? — рассуждал Лэнгдон вслух. — Возможно, внутри проектора есть отслеживающее устройство?

Сиена покачала головой. — Поверь мне, если бы эта вещь имела «маячок», то полиция вышла бы прямо на нас.

Лэнгдон переместил свое высокое тело, пытаясь поудобней устроиться в тесном пространстве. Он расположился лицом к лицу с коллажем изящно стилизованных граффити на стенах передвижного туалета.

Оставим это итальянцам.

Большинство американских передвижных туалетов было покрыто глупо-самодовольными мультфильмами, которые неопределенно напоминали огромную грудь или члены. Местные граффити, однако, больше походили на альбом студента отделения гуманитарных наук — человеческий глаз, умело нарисованная рука, мужской профиль и фантастический дракон.

— Повсюду в Италии разрисованные стены выглядят по-другому, — сказала Сиенна, очевидно читая его мысли. — По другую сторону этой каменной стены находится Флорентийский институт искусств.

Будто в подтверждение слов Сиенны, вдали показалась группа студентов, направлявшихся в их сторону с папками для живописи под мышкой. Они болтали, прикуривали и ломали голову по поводу дорожного заграждения впереди, у Римских ворот.

Лэнгдон с Сиенной пригнулись, чтобы не попасться на глаза студентам, и после этого Лэнгдона совершенно неожиданно поразила одна любопытная мысль.

Наполовину ушедшие под землю грешники с торчащими в воздухе ногами.

Возможно, дело было в запахе человеческих выделений, а может, тот лежачий велосипедист с его голыми ногами, мелькавший у него перед глазами — что бы ни послужило тому стимулом, но перед Лэнгдоном живо промелькнул отвратительный мир — Рвы порока и голые ноги, торчащие вверх из земли.

Он внезапно повернулся к своей спутнице. — Сиенна, в нашей версии карты, перевернутые ноги были в десятом рве, правильно? Самый нижний уровень Малеболже?

Сиенна странно на него посмотрела, будто вопрос был некстати. — Да, в самом низу.

На долю секунды Лэнгдон вновь оказался в Вене, где он читал свою лекцию. Он стоял на сцене и лишь мгновения отделяли его от эффектного финала — только что он продемонстрировал публике гравюру Доре с изображением Гериона — крылатого чудища с ядовитым жалом в хвосте, которое обитает прямо надо Рвами пороков.

Прежде, чем мы дойдём до Сатаны, — объявил Лэнгдон; голос его эхом отзывался в динамиках, — нам предстоит пройти через десять Рвов пороков, в которых наказывают мошенников — тех, кто повинен в высвобождении зла.

Лэнгдон перешёл к слайдам, показывающим в подробностях Рвы пороков и провёл аудиторию через рвы, один за другим. — Сверху вниз мы видим: соблазнители, которых секут хлыстом демоны… льстецы, плавающие в человеческих экскрементах… священники-мздоимцы, зарытые наполовину, ногами кверху… колдуны с головами, развёрнутыми назад… продажные политики во рвах с кипящей водой… лицемеры в тяжёлых свинцовых плащах… воры, которых кусают змеи… раздающие советы мошенники, пожираемые пламенем… сеятели раздоров, разрываемые на части демонами… и наконец, лжецы, изъеденные болезнями до неузнаваемости. Лэнгдон вновь повернулся к аудитории. — Скорее всего, Данте припас для лжецов этот последний ров потому, что распространение о нём множества лживых слухов привело к его высылке из любимой им Флоренции.

— Роберт? Это был голос Сиенны.

Лэнгдон тут же вернулся мыслями к настоящему.

Сиенна испытующе на него уставилась. — В чём дело?

— В нашей версии Карты, — возбуждённо сказал он, — живопись изменена! Он выудил проектор из кармана пиджака и встряхнул его с силой, насколько это позволяло ограниченное пространство. Громко заколотился запускающий шарик, но этот звук заглушили сирены. — Тот, кто создал это изображение, изменил порядок следования уровней во Рвах пороков!

Когда устройство снова засветилось, Лэнгдон направил его на плоскую поверхность перед ними. Возникла Карта ада, ярко выделявшаяся в тускло освещённом окружении.

— Боттичелли на поверхности биотуалета, — со стыдом подумал Лэнгдон. К сожалению, это было наименее изящное место, где когда-либо демонстрировали Боттичелли. Лэнгдон окинул глазами все десять рвов и возбуждённо закивал.

— Ну точно, — воскликнул он. — Всё не так! Последний ров пороков должен быть заполнен больными, а не людьми, зарытыми вверх ногами. Десятый уровень — для лжецов, а не для священников-мздоимцев!

У Сиенны был заинтригованнный вид. — Но зачем кому-то понадобилось это менять?

— Catrovacer, — прошептал Лэнгдон, разглядывая маленькие буквы на каждой ступени ада. — Я не думаю, что это что-то означает.

Несмотря на травму, которая стерла у Лэнгдона воспоминания последних двух дней, он чувствовал, что сейчас его память прекрасно функционирует. Он закрыл глаза и воспроизвел две версии Карты ада в своей голове, чтобы сравнить их отличия. Изменений в Рвах порока было меньше, чем ожидал Лэнгдон…и все-таки он ощутил, как будто пелена внезапно опустилась перед ним.

Внезапно все стало совершенно ясно.

Ищите и обрящете!

— Что это значит? — допытывалась Сиенна.

У Лэнгдона высохло во рту. — Я знаю, почему я во Флоренции.

— Знаешь?!

— Да, и я знаю, куда мне следует идти.

Сиенна схватила его за руку. — Куда же?!

Лэнгдон будто только что стал на твердую землю с того момента, как проснулся в больнице.

— Эти десять букв, — прошептал он. — На самом деле они указывает на точное место в старом городе. Там все ответы.

— Где в старом городе?! — требовала Сиенна. — Что ты узнал?

Звуки смеющихся голосов послышались на другой стороне передвижного туалета. Еще одна группа студентов-художников проходила мимо, шутя и болтая на различных языках. Лэнгдон осторожно выглянул из-за кабинки, наблюдая за ними. Затем посмотрел нет ли полиции. — Нам нужно идти. Объясню по пути.

— По пути?! — Сиенна покачала головой. — Нам никогда не пройти через Римские ворота!

— Жди тридцать секунд, — сказал он, — затем следуй за мной.

С этими словами Лэнгдон выскользнул наружу, оставив своего нового озадаченного друга в одиночестве.

Глава 21

— Простите! — Роберт Лэнгдон погнался за студентами. — Извините! (ит.)

Они обернулись, и Лэнгдон осмотрелся вокруг как потерявшийся турист.

— Как мне найти Государственный институт искусств? — спросил Лэнгдон на ломаном итальянском.

Татуированный парень равнодушно выпустил клуб дыма от сигареты и ехидно ответил:

— Не говорим по-итальянски. — У него был французский акцент.

Одна из девушек, сделав замечание своему татуированному другу, вежливо указала на спуск к длинной стене около Римских ворот.

— Pi? avanti, sempre dritto.

— Прямо перед вами, — перевел Лэнгдон. — Спасибо.

Как было задумано, Сиенна незаметно появилась из-за передвижного туалета. Стройная тридцатидвухлетняя женщина подошла к группе, и Лэнгдон приветливо положил свою руку ей на плечо.

— Это моя сестра Сиенна. Она преподаватель живописи.

Татуированный парень пробормотал: — TILF. — И его друзья засмеялись.

Лэнгдон не обратил внимания. — Мы приехали во Флоренцию, чтобы провести год обучения за границей. Можем ли мы войти внутрь с вами?

— Конечно, — улыбнувшись, ответила итальянская девушка.

Когда группа проходила рядом с полицией возле Римских Ворот, Сиенна начала разговор со студентами, в то время как Лэнгдон, сутулясь, исчез в середине группы, пытаясь не попасться на глаза.

— Ищите и обрящете, — думал Лэнгдон. Его пульс подскочил от волнения, когда он представил десять Рвов порока.

Catrovacer. Находясь в центре одной из самых загадочных тайн мира искусств, Лэнгдон понимал, что эти десять букв — многовековая загадка, которая до сих пор не решена. В 1563 году, эти десять букв использовали для написания сообщений высоко на стене, внутри знаменитого Палаццо Веккио. Изображенные на высоте в сорок футов, они были едва различимы без бинокля. Столетиями они оставались скрытыми у всех на виду, пока в 1970-х не были обнаружены теперь уже известным специалистом по живописи, который потратил десятилетия, пытаясь раскрыть их смысл. Несмотря на многочисленные теории, значение сообщения и по сей день остается загадкой.

Для Лэнгдона этот код был как родной дом — тихая гавань в этом странном и бурлящем море. Все-таки, сферой интересов Лэнгдона были история искусств и древние тайны, а не биологически опасные капсулы и стрельба из оружия.

Впереди, к Римских воротам начало стекаться еще больше полицейских машин.

— Боже, — сказал татуированный парень. — Наверное, тот, кого они ищут, сделал что-то ужасное.

Группа приблизилась к правой части главных ворот Института искусств, где собравшаяся толпа студентов наблюдала за суматохой у Римских ворот. Немного зарабатывающий охранник равнодушно рассматривал пропуска студентов, входящих внутрь, больше интересуясь, что делает полиция.

Громкий визг тормозов разнесся по площади, когда хорошо всем знакомый фургон занесло у Римских ворот.

Лэнгдону было не обязательно на него смотреть.

Не сказав ни слова, они с Сиенной воспользовались моментом, проскользнув через ворота со своими новыми друзьями.

Дорога к входу в Институт искусств была поразительно красивой, без преувеличения можно сказать почти королевской. Массивные дубы выгнулись мягко с двух сторон, создавая навес, который окаймлял отдаленное здание — огромное, потускневшее желтое сооружение с тройным портиком и просторной овальной лужайкой.

Лэнгдон знал, что здание, как и многие другие в городе, было введено в эксплуатацию той же знаменитой династией, которая господствовала во Флоренции в течение пятнадцатых, шестнадцатых и семнадцатых веков.

Медичи.

Одно имя стало символом Флоренции. За три столетия правления королевский дом Медичи накопил несоизмеримое богатство и влияние, благодаря становлению четырех Пап, двух королев Франции и крупнейшего финансового института всей Европы. По сей день, метод учета, изобретенный Медичи, используется в современных банках — двойная система учета доходов и расходов.

Однако, величайшим наследием Медичи были не финансы и политика, а, пожалуй, искусство. Являясь, возможно, самыми щедрыми покровителями искусства за все время, Медичи поручили огромное количество заказов, обеспечивших становление Ренессанса. Список светил, получивших покровительство Медичи, колеблется от да Винчи и Галилея до Ботичелли — наиболее известная картина которого была результатом заказа Лоренцо Медичи, который предложил повесить сексуально провокационную картину над брачной постелью своего двоюродного брата в качестве свадебного подарка.

Лоренцо Медичи — известный в свое время как Лоренцо Великолепный за свою доброжелательность — был, в своем роде, успешным художником и поэтом и, как поговаривали, обладал превосходным видением. В 1489 году Лоренцо приятно отозвался о работе молодого флорентийского скульптора и пригласил мальчика переехать во дворец Медичи, где он мог практиковать свое мастерство в окружении изобразительного искусства, великой поэзии и высокой культуры. Под опекой Медичи юноша преуспел и в конечном итоге создал две самых знаменитых скульптуры в истории — Пиета и Давид. Сегодня мы знаем его как Микеланджело — творческий гигант, которого иногда называют великим даром Медичи человечеству.

Учитывая страсть Медичи к искусству, Лэнгдон представил, как приятно будет узнать семье, что здание перед ним — изначально задуманное как конюшни Медичи — превратилось в Институт искусств. Это спокойное место, которое сейчас вдохновляет художников, было специально выбрано для конюшен Медичи из-за близости к одному из самых прекрасных мест для верховой езды во всей Флоренции.

Сады Боболи.

Лэнгдон посмотрел налево, где за огромной стеной виднелся лес из более высоких деревьев. Огромные просторы Садов Боболи теперь стали популярной достопримечательностью туристов. Лэнгдон не сомневался, что если они с Сиенной попадут в сады, то пересекут их незамеченными, минуя Римские ворота. Кроме того, обширные сады изобиловали укрытиями — деревьями, лабиринтами, пещерами, нимфеумами. Более важно, что пройдя через Сады Боболи, они выйдут прямо к Палаццо Питти, каменной крепости, служившей резиденцией Медичи, и 140 комнат которой оставались одними из самых посещаемых достопримечательностей Флоренции.

— Если мы достигнем Палаццо Питти, — подумал Лэнгдон, — то до моста в старый город будет рукой подать.

Лэнгдон, как можно спокойнее указал на высокую стену, за которой был сад. — Как мы можем попасть в сад? — спросил он. — Я хотел бы показать его своей сестре, прежде чем отправиться в институт.

Парень в татуировках замотал головой. — В сад отсюда не пройти. Вход очень далеко, у дворца Питти. Для этого нужно проехать через Римские ворота и обогнуть сзади.

— Ерунда, — выпалила Сиенна.

Все обернулись и уставились на нее, в том числе Лэнгдон.

— Да ладно, — сказала она, хитро ухмыльнувшись студентам и поправляя хвост светлых волос. — Хотите сказать, ребята, что не пробираетесь в сад покурить травку и покуролесить?

Молодые люди переглянулись, а затем расхохотались.

Парень в татуировках на сей раз, похоже, был сражён наповал. — Мэм, вам явно нужно здесь преподавать. — Он подвёл Сиенну к краю здания и указал за угол, на парковку за ним. — Видите тот сарай слева? За ним старый помост. Полезайте на крышу, и сможете спрыгнуть по ту сторону стены.

Сиенна уже шла туда. Она оглянулась на Лэнгдона, покровительственно улыбаясь. — Смелее, братец Боб. Или ты староват через забор перемахнуть?

Глава 22

Седовласая женщина в фургоне прислонила голову к пуленепробиваемому стеклу и закрыла глаза. У неё было ощущение, будто мир под ней завращался. Препараты, которыми её накачали, ухудшили самочувствие.

— Мне нужна медицинская помощь, — подумала она.

Даже в этом случае у вооруженной охраны относительно нее были строгие приказы: просьбы следует игнорировать до тех пор, пока задача не будет успешно выполнена. Из-за звуков хаоса вокруг нее было ясно, что это произойдет не скоро.

Головокружение усилилось, и у нее были проблемы с дыханием. Когда она поборола новую волну тошноты, в ее голове возник вопрос, как жизнь преподнесла ей такое невероятное испытание. Ответ был слишком сложен, чтобы распутывать это в таком безумном состоянии, но она не сомневалась, где это все началось.

Нью-Йорк.

Два года назад.

Она прибыла в Манхэттен из Женевы, где служила директором Всемирной Организации Здравоохранения. Это был чрезвычайно желанный и престижный пост, который она занимала в течение почти десятилетия. Специалист по инфекционным заболеваниям и эпидемиологии, она была приглашена в ООН подготовить лекцию, оценивающую угрозу пандемической болезни в странах третьего мира. Ее доклад был оптимистичным и убедительным, и обрисовывал в общих чертах несколько новых систем раннего обнаружения и планов лечения, разработанных Всемирной организацией здравоохранения и другими. Ее приветствовалиа овациями, стоя.

После лекции, пока она была в зале и беседовала с несколькими старыми академиками, подошел сотрудник ООН с дипломатическим бэйджем высокого уровня и прервал беседу.

— Доктор Сински, с нами только что связался Совет по международным отношениям. С вами хотят поговорить. Машина ожидает снаружи.

Озадаченная и немного расстроенная, доктор Элизабет Сински извинилась и собрала небольшую сумку со всем необходимым. Пока лимузин мчался по Первой авеню, она начала странно нервничать.

Совет по международным отношениям?

Элизабет Сински, как большинство, кое-что слышала об этом.

Он был основан в 1920-ых как частный научно-исследовательский центр. В прошлом среди членов Совета по Международным отношениям были почти все госсекретари, более полдюжины президентов, большинство руководителей ЦРУ, сенаторов, судей, а также представители легендарных династий с такими именами как Морган, Ротшильд и Рокфеллер. Будучи беспрецедентной коллекцией членов интеллектуальной элиты, политического влияния и богатства, Совет по Международным отношениям заработал репутацию «самого влиятельного частного клуба на земле.»

Будучи директором Всемирной организации здравоохранения, Элизабет была в приятельских отношениях с известными людьми. Длительное пребывание в ВОЗ в сочетании с открытой натурой снискало ей поддержку крупного журнала новостей, который упомянул её в числе двадцати наиболее влиятельных людей мира. Под её фотографией поместили подпись: «Символ здоровья во всём мире», которую Элизабет сочла ироничной, ибо в детстве была весьма болезненным ребёнком.

Когда к шести годам у неё в серьёзной форме развилась астма, её лечили высокой дозой перспективного тогда препарата, и это была первая в мире разновидность глюкокортикоида, стероидного гормона — это чудесным образом излечило её от симптомов астмы. К сожалению, непредвиденные побочные эффекты от этого лекарства проявились лишь многими годами позже, когда Сински достигла возраста полового созревания… и у неё так и не наступил менструальный цикл. Она не могла забыть того тяжёлого момента в кабинете врача, когда в девятнадцать лет узнала, что у неё необратимое повреждение репродуктивной системы организма.

Элизабет Сински вообще не могла иметь детей.

Время излечит от пустоты, уверял её доктор, но только печаль и гнев развились в её душе. По жестокой иронии препараты, лишившие её способности зачать ребёнка, не сумели подавить в ней направленных на это животных инстинктов. Не один десяток лет боролась она со своей непреодолимой жаждой осуществить это несбыточное желание. Даже сейчас, в шестьдесят один год, она всё еще испытывала острую боль от пустоты всякий раз, как видела мать с младенцем.

— Прямо перед Вами, Доктор Сински, — сказал водитель лимузина.

Элизабет несколько раз быстро провела щеткой по длинным серебристым локонам и посмотрела на свое отражение в зеркале. Прежде чем она узнала здание, автомобиль остановился, и водитель помог ей выйти на тротуар в богатом районе Манхэттена.

— Я буду ждать вас здесь, — сказал водитель. — Мы поедем прямо в аэропорт, когда вы будете готовы.

Нью-йоркский штаб Совета по Международным отношениям был незаметным неоклассическим зданием на углу Парк-авеню и Шестьдесят восьмой улицы, который когда-то был домом магната Standard Oil. Его внешний вид легко вписывался в изящный окружающий пейзаж, никак не намекая на его уникальное назначение.

— Доктор Сински, — поприветствовала ее представительная женщина в приемной. — Сюда, пожалуйста. Вас ждут.

Хорошо, но кто он? Она последовала за сотрудницей по роскошному коридору к закрытой двери. И, прежде чем открыть ее, женщина быстро постучала и знаком показала Элизабет войти.

Она вошла, и дверь за ней закрылась.

Небольшой, темный конференц-зал был освещен лишь мерцающим видеоэкраном. Перед нею на фоне экрана появился очень высокий и долговязый силуэт. Хотя трудно было разглядеть его лицо, она ощутила в нем власть.

— Доктор Сински, — послышался резкий голос этого человека. — Спасибо, что составили компанию. — Специфический акцент у мужчины напомнил Элизабет родную Швейцарию, а может, и Германию.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал он, указывая на стул рядом в передней части зала.

Не представившись? Элизабет села. Странный образ, проецируемый на экран, явно действовал ей на нервы. Что всё это значит?

— Я был утром на вашей презентации, — утверждал этот силуэт. — И проделал большой путь, чтобы услышать вашу речь. Это было впечаляюще.

— Спасибо, — ответила она.

— Я могу также сказать, что вы намного более красивы, чем я представлял … несмотря на свой возраст и ваше близорукое представление о мировом здоровье.

Элизабет почувствовала, что у нее отпала челюсть. Комментарий был оскорбительным во всех смыслах. — Простите? — произнесла она, всматриваясь в темноту. — Кто вы? И почему вызвали меня сюда?

— Извините за неудавшуюся шутку, — отвечала долговязая тень. — Изображение на экране объяснит вам, зачем вы здесь.

Перед Сински открылось ужасное зрелище — картина, изображающая огромное море людей, толпы болезненных людей, перелезающих через друг друга в плотной путанице голых тел.

— Великий художник Доре, — произнес мужчина. — Его эффектно мрачная интерпретация видения ада Данте Алигьери. Я надеюсь, что это не смущает вас … потому что как раз туда мы направляемся. — Он сделал паузу, медленно приближаясь к ней. — И позвольте мне рассказать вам почему.

Он продолжал к ней приближаться и с каждым шагом становился на вид выше ростом. — Если я возьму этот лист бумаги и разорву пополам… — он остановился у стола, взял лист бумаги и шумно порвал его на две части. — И если затем я положу половинки одна поверх другой… — он сложил половинки. — И если этот процесс я повторю… — он опять порвал и сложил обрывки. — Я создам пачку бумаги, которая теперь уже вчетверо толще исходного листа, верно? — Казалось, глаза его тлели во мраке комнаты.

Элизабет не нравился его надменный тон и агрессивные манеры. Она ничего не ответила.

— Чисто гипотетически, — продолжал он, всё приближаясь, — если толщина исходного листа бумаги всего одна десятая миллиметра, а я повторил бы это действие… скажем… пятьдесят раз… знаете, какой высоты вышла бы стопка?

Элизабет разозлилась. — Знаю, — ответила она с большей враждебностью в голосе, чем намеревалась. — Это будет одна десятая миллиметра, умноженная на два в пятидесятой степени. Называется геометрической прогрессией. Могу я спросить, зачем я здесь?

Мужчина ухмыльнулся и убедительно кивнул. — Верно, и вы можете предположить как будет выглядеть это значение? Одна десятая миллиметра, умноженная на два в пятидесятой степени? Вы знаете какой высоты станет наша стопка бумаги? — Он остановился на мгновение. — После всего лишь пятидесяти удвоений наша стопка бумаги почти достигнет…солнца.

Элизабет не была удивлена. Поражающая степень геометрической прогрессии была тем самым, что она все время встречала на своей работе. Циклы заражения…деление инфицированных клеток…оценка количества жертв. — Извините, не хочу показаться наивной, — сказала она, совсем не скрывая своего раздражения. — Но я не улавливаю вашу точку зрения.

— Моя точка зрения? — Он тихо усмехнулся. — Моя точка зрения — история роста человеческой популяции даже более драматична. У населения земли, как у стопки бумаги, было очень скромное начало … но весьма тревожный потенциал.

Он неторопливо продолжал. — Задумайтесь. Потребовались тысячи лет — от раннего рассвета человечества до начала 1800-х — чтобы население земли достигло миллиарда. Затем, что поразительно, понадобилось всего около сотни лет, чтобы удвоить население до двух миллиардов в 1920-х. После этого, всего пятьдесят лет, чтобы удвоить его снова до четырех миллиардов в 1970-х. И как вы догадались, очень скоро мы преодолеем порог в восемь миллиардов. Только сегодня человеческая раса прибавляет еще четверть миллиона к численности планеты Земля. Четверть миллиона. И это происходит каждый день, в любую погоду. На данный момент каждый год мы добавляем к популяции число, равное по величине всему населению Германии.

Высокий человек резко остановился, нависая над Элизабет. — Сколько вам лет?

Еще один бестактный вопрос, хотя как глава ВОЗ, она привыкла к враждебности со стороны дипломатов. — Шестьдесят один.

— Знаете ли вы, что если проживете еще 19 лет до 80-летнего возраста, то станете свидетелем, как за время вашей жизни население увеличится в три раза? Одна человеческая жизнь — и население утраивается. Подумайте о последствиях. Как вам известно, ВОЗ снова увеличила свои прогнозы, предсказывая, что к середине этого века на Земле будет девять миллиардов людей. Животные виды вымирают при таком стремительно увеличивающемся темпе. Потребность в уменьшающихся природных ресурсах стремительно растет. Достать чистую воду все сложнее и сложнее. По любым биологическим меркам наш вид превысил свое устойчивое количество. И в преддверии этой катастрофы ВОЗ — сторож здоровья нашей планеты — вкладывает деньги в лечение диабета, пополнение банков крови, борьбу с раком. Он замолчал, пристально глядя на нее. — И вот я привез вас сюда, чтобы прямо спросить почему, черт возьми, у Всемирной Организации Здравоохранения не хватает мужества для борьбы с проблемой лоб в лоб?

Элизабет вскипела. — Кем бы вы ни были, вы чертовски хорошо знаете, что ВОЗ относится к перенаселенности очень серьезно. Недавно мы потратили миллионы долларов и послали врачей в Африку, чтобы доставить бесплатные презервативы и рассказать людям о контроле над рождаемостью.

— Ах, да! — ёрничал долговязый человек. — И сразу же за ними маршем прошла многочисленная армия католических миссионеров и сказала африканцам, что если они будут использовать презервативы, то все попадут в ад. В Африке появилась новая экологическая проблема — теперь свалки переполнены неиспользованными презервативами.

Элизабет прикусила язык. Он был прав, но все же современные католики начали бороться против вмешательства Ватикана в вопросы рождаемости. В частности, Мелинда Гейтс, благочестивая католичка, несмотря на гнев своей церкви, мужественно пожертвовала 560 миллионов долларов для помощи в совершенствовании подхода к контролю над рождаемостью по всему миру. Элизабет Сински несколько раз открыто заявляла, что Билл и Мелинда Гейтс должны быть причислены к лику святых за их вклад в мировое здравоохранение. К сожалению, единственное учреждение, способное канонизировать, не увидело в их усилиях ничего христианского.

— Доктор Сински, — продолжила тень. — ВОЗ отказывается признать, что есть только одна глобальная проблема в сфере здравоохранения. — Он снова указал на зловещую картину на экране — море спутанных, пресыщенных человеческих тел. — И она перед вами. — Он замолчал. — Я понимаю, что вы — ученый, и возможно, не изучаете классику или искусство, поэтому позвольте предложить вам другое изображение, которое поможет говорить с вами на одном языке.

В зале потемнело на мгновение, и экран вновь засветился.

На новом изображении было то, что Элизабет видела много раз … и это всегда приносило жуткое ощущение неизбежности.

В комнате повисла тяжелая тишина.

— Да, — наконец сказал долговязый мужчина. — Безмолвный ужас — более подходящее название этой диаграммы. Видеть ее, все равно, что смотреть на прожектор приближающегося локомотива. — Мужчина медленно повернулся к Элизабет и снисходительно улыбнулся. — Есть вопросы, доктор Сински?

— Только один, — выстрелила она в ответ. — Вы привели меня сюда, чтобы прочитать мне лекцию или оскорбить?

— Ни то, ни другое. — В его голосе послышалась устрашающая лесть. — Я привел вас сюда, чтобы сотрудничать. Не сомневаюсь, вы понимаете, что перенаселение — это проблема для здравоохранения. Но боюсь не понимаете, что оно может повлиять на саму душу человека. Под угрозой перенаселения те, кто не признавал воровство, станут ворами, чтобы прокормить свою семью. Те, кто не признавал убийств, будут убивать, чтобы защитить своих детей. Все смертные грехи Данте — жадность, чревоугодие, предательство, убийство и другие — начнут распространяться…возьмут верх над человечеством и приведут к исчезновению жизненных благ. Мы стоим на пороге битвы за каждую человеческую душу.

— Я биолог, и спасаю жизни, а не души.

— Что ж, я могу вас заверить, что вскоре спасение жизней с каждым днем станет все сложней. Перенаселение порождает гораздо большее, чем духовное неудовлетворение. Запись в трудах Макиавелли…

— Да, — прервала она, произнеся вслух знаменитую цитату. — Когда провинции наводнятся жителями так, что они не смогут ни сосуществовать, ни переехать куда-либо…мир сам себя очистит. — Она подняла на него глаза. — Все в ВОЗ знакомы с этим изречением.

— Хорошо, тогда вы знаете, что Макиавелли продолжил, сказав, что чума — это естественный путь к самоочищению мира.

— Да, и как я уже упоминала, мы хорошо осведомлены о взаимосвязи между плотностью населения и вероятностью широкомасштабной эпидемии, а также постоянно изобретаем новые методы выявления и лечения болезней. В ВОЗ по-прежнему уверены, что смогут предотвратить будущие пандемии.

— Мне жаль.

— Простите?! — Элизабет посмотрела с недоверием.

— Доктор Сински, — сказал человек со странным смешком, — вы говорите о контроле над эпидемиями, как будто это — прекрасная вещь.

Она уставилась на мужчину с молчаливым недоверием.

— Ну, допустим, — объявил долговязый человек, как адвокат, заканчивающий выступление в суде. — Здесь передо мной глава Всемирной организации здравоохранения — лучшая из тех, кого предлагает эта структура. Ужасающая мысль, если вы будете использовать эти методы. Я показал вам картину грядущего страдания. — Он вновь обратился к экрану, показывая изображение тел. — Я напомнил вам об устрашающей силе беспрепятственного прироста населения. — Он указал на свою маленькую кучу бумаги. — Я просветил вас о факте, что мы на грани духовного краха. — Он сделал паузу и повернулся непосредственно к ней. — И ваш ответ? Бесплатные презервативы в Африке. — Человек иронически усмехнулся. — Это похоже на размахивание мухобойкой перед падающим астероидом. Бомба замедленного действия больше не тикает. Прошло то время, и без решительных мер, экспоненциальная математика станет вашим новым Богом …, и ‘Он’ — мстительный Бог. Он принесет вам дантово видение ада прямо на Парк-Авеню … сваленные в кучу массы, тонущие в собственных экскрементах. Глобальный отбор, организованный самой природой.

— Вот так? — выдохнула Элизабет. — Тогда расскажите мне, как по-вашему будеть выглядеть жизнеспособное будущее, каково идеальное население земли? Что же это за магическое число, при котором человечество может надеяться на существование в течение долгого времени … и в относительном комфорте?

Высокий человек улыбнулся, оценивая вопрос. — Любой эколог, биолог или статистик скажут вам, что лучшая возможность для долгосрочного выживания человечества представляется при глобальной популяции около четырех миллиардов.

— Четыре миллиарда? — Элизабет приготовила ответный удар. — Нас уже семь миллиардов, так что немного поздновато говорить об этом.

Зеленые глаза высокого человека засветились огнем. — Вы так считаете?

Глава 23

Роберт Лэнгдон неловко приземлился на рыхлую землю около стены в заросшей южной оконечности Садов Боболи. Сиенна приземлилась около него, встала и отряхнулась, осматриваясь вокруг.

Они стояли на поляне из мхов и папоротников на краю небольшого леса. Отсюда было почти не видно Палаццо Питти и Лэнгдон ощущал, что они находятся также далеко от дворца, как те, кто входил в сады. По крайней мере, поблизости не было никаких рабочих или туристов в этот ранний час.

Лэнгдон пристально посмотрел на дорожку из гравия, которая живописно спускалась под гору в лес перед ними. В точке, где дорожка исчезала среди деревьев, радуя глаз, идеально располагалась мраморная статуя. Лэнгдон не был удивлен. Сады Боболи обладали исключительными талантами дизайна Никколо Триболо, Джорджио Вазари и Бернардо Буонталенти — экспертов эстетического таланта, которые создали шедевр для прогулок на этом холсте площадью около 50 гектаров.

— Если мы пойдем на северо-восток, то достигнем дворца, — сказал Лэнгдон, указывая на дорожку. — Мы сможем смешаться там с толпой туристов и незаметно выйти. Я полагаю, что он открывается в девять.

Лэнгдон мельком взглянул, чтобы проверить время, но увидел только голое запястье, где когда-то были его часы с Микки-Маусом. Он задумался в рассеянности, нет ли их в больнице вместе с оставшейся одеждой и можно ли получить их обратно.

Сиенна приняла решительную позу. — Роберт, прежде, чем мы сделаем еще хоть один шаг, я хочу знать, куда мы идем. Что ты выяснил перед этим? Рвы порока? Ты сказал, что они были не в том порядке?

Лэнгдон знаком показал на участок леса впереди. — Давай сначала скроемся из поля зрения. — Он повел ее вниз по дорожке, которая вела в замкнутое углубление — «комнату» в языке ландшафтной архитектуры — где были несколько скамеек из искусственного дерева и небольшой фонтан. Воздух под деревьями был значительно холоднее.

Лэнгдон вынул из кармана проектор и принялся его трясти.

— Сиенна, тот, кто создал это цифровое изображение, не только приделал буквы к грешникам во Рвах порока, а ещё и изменил порядок следования грехов.

Он взобрался на скамью, встав выше Сиенны, и направил проектор ей под ноги. Боттичеллиевская Карта ада вяло материализовалась на плоской поверхности скамьи позади Сиенны.

Лэнгдон жестом указал на расположенную ярусами область у основания воронки. — Видишь буквы в десяти рвах?

Сиена нашла их на изображении, и прочитала сверху вниз. — Catrovacer.

— Правильно. Бессмыслица.

— Но как ты понял, что эти десять рвов перепутаны?

— Легче, чем ты думаешь. Представь, что рвы — это колода из десяти карт, и ее не перемешали, а просто сняли несколько карт. После этого карты остались в том же порядке, но начинались уже с другой карты. — Лэнгдон указал на десять Рвов порока. — Согласно тексту Данте, наш первый уровень — это соблазнители, наказываемые демонами. Но в этой версии, соблазнители оказались…в седьмом рве.

Сиенна присмотрелась к уже меркнушему рядом с ней изображению и кивнула. — Ну теперь вижу. Первый ров стал седьмым по счёту.

Лэнгдон спрятал прожектор в карман и спрыгнул обратно на дорожку. Взяв в руки палку, он принялся царапать буквы на клочке земли рядом с тропинкой. — В таком порядке буквы появляются в нашей измененной версии ада.

— Catrovacer, — прочитала Сиенна.

— Да. И здесь как раз колода была снята. — Лэнгдон теперь начертил линию под седьмой буквой и ждал, пока Сиенна изучала его рисунок.

— Хорошо, — быстро ответила она. — Catrova. Cer.

— Да, и снова раскладывая карты по порядку, мы просто снимем колоду и переместим карты снизу наверх. Эти две половины поменяются местами.

Сиенна посмотрела на буквы. «Cer. Catrova». Она пожала плечами: написанное не произвело впечатления. — Все еще бессмыслица.

«Cer catrova», — повторил Лэнгдон. Помолчав, он снова произнес слова, объединив их вместе. «Cercatrova» Наконец, он произнес их с паузой посредине. «Cerca … trova.»

Сиенна с шумом выдохнула, и ее взгляд метнулся в сторону Лэнгдона.

— Да, — сказал Лэнгдон с улыбкой. — Cerca trova.

Два итальянских слова cerca и trova буквально означают, «ищи» и «найди». Если их объединить во фразу — cerca trova — они синонимичны с библейским афоризмом, «Ищи и обрящешь.»

— Твои галлюцинации! — воскликнула Сиенна, задержав дыхание. — Женщина с вуалью! Она все время говорила тебе: «Ищи и обрящешь!» Она вскочила. — Роберт, ты понимаешь, что это значит? Это значит, что слова «cerca trova» уже были в твоем подсознании! Разве не видишь? Должно быть, ты расшифровал эту фразу прежде чем попал в больницу! Возможно, ты уже видел эту картину с проектора… но забыл!

Она была права — до него дошло, что будучи поглощен самим шифром, он и подумать не мог, что всё это с ним, возможно, уже было.

— Роберт, ты говорил раньше, что карта указывает на определенное место в старом городе. Но я все еще не понимаю какое.

— «Ищи и найди» (ит.) — тебе ни о чем не напоминает?

Она пожала плечами.

Лэнгдон внутренне улыбнулся. Наконец Сиенна чего-то не знает. — Оказывается, эта фраза конкретно указывает на известную фреску в Палаццо Веккьо — Битва при Марчиано работы Джорджо Вазари в Зале Пятисот. В верхней части картины едва заметно Вазари написал крохотными буквами слова «cerca trova». Существует много теорий почему он это сделал, но убедительные доказательства еще не найдены.

Над их головами внезапно раздалось пронзительное завывание маленького самолета, возникшего неизвестно откуда и скользящего над кронами деревьев прямо над ними. Звук был очень близко, и Лэнгдон и Сиенна замерли, пока самолет не промчался мимо.

Лэнгдон посмотрел на улетающий самолет сквозь деревья. — Игрушечный вертолет, сказал он, выдохнув, когда увидел кружащий на расстоянии радиоуправляемый вертолет длиной в три фута. Он походил на гигантского, жужащего комара.

Сиенна, однако, выглядела настороженной. — Пригнись.

Вертолётик явно накренился и теперь выруливал обратно, в их направлении; едва задевая верхушки деревьев, он снова пролетал мимо них, на этот раз левее, над другой поляной.

— Это не игрушка, — прошептала она. — Это разведывательный дрон. Вероятно, на его борту видеокамера, для передачи изображения обратно…куда-то.

Лэнгдон стиснул зубы, глядя как вертолёт уносится туда, откуда появился — к Римским воротам и Академии изящных искусств.

— Я не знаю, что ты сделал, — сказала Сиенна, — но некоторые влиятельные люди, безусловно, очень стремятся найти тебя.

Вертолет снова сделал вираж и начал медленное движение вдоль периметра стены, куда они только что спрыгнули.

— Кто-нибудь в Институте искусств, должно быть, видел нас и что-то рассказал, — сказала Сиенна, направляясь вниз по тропе. — Мы должны выбраться отсюда. Немедленно.

Когда беспилотник улетел в другой конец сада, Лэнгдон ногой затоптал начертанные им на тропинке буквы и поспешил за Сиенной. В его голове проносились мысли о словах cerca — trova, о фреске Джорджо Васари и об откровении Сиенны, что Лэнгдон наверняка уже расшифровал заложенное в проекторе послание. Ищи и обрящешь.

Внезапно, когда они пришли на вторую поляну, потрясающая мысль пронзила Лэнгдона. Ошеломленный чем-то, он резко остановился на лесной дорожке.

Сиенна тоже остановилась. — Роберт, в чем дело?!

— Я невиновен, — заявил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Люди, преследующие меня …я полагаю, что я сделал что-то ужасное.

— Да, в больнице ты все время повторял «очень жаль».

— Я знаю. Но я думал, что говорю по-английски.

Сиена смотрела на него с удивлением. — Ты говорил по-английски!

Голубые глаза Лэнгдона теперь были наполнены волнением. — Сиенна, когда я продолжал говорить ‘очень жаль,’ я не приносил извинения. Я бормотал о секретном сообщении во фреске в Палаццо Веккьо! — Он все еще слышал запись своего собственного безумного голоса. Оч … жаль. Оч … жаль.

Сиена выглядела растерянной.

— Разве ты не понимаешь?! — Лэнгдон теперь широко улыбнулся. — Я не говорил ‘очень жаль, очень жаль.’ Я говорил имя художника — Вa … зари, Вазари!

Глава 24

Вайента с силой ударила по тормозам.

Мотоцикл повело, и он издал громкий визг, оставляя длинный след заноса на проспекте Поджио Империале, пока резко не остановился перед неожиданной колонной машин. Поджио Империале был обездвижен.

У меня нет времени для этого.

Вайента вытянула шею, выглядывая поверх машин и пытаясь разглядеть, что же вызвало пробку. Она и так вынуждена была сделать крюк, чтобы уклониться от группы наблюдения и захвата, со всем хаосом, который та устроила в жилом доме, а сейчас ей нужно было попасть в старый город и выписаться из номера отеля, где она остановилась на последние несколько дней операции.

От меня отреклись, и мне нужно убираться подальше из этого города!

Однако, похоже, полоса невезения для неё продолжалась. Избранный ею путь в старый город оказался блокирован. Без малейшего настроения ждать, Вайента перекатила мотоцикл к краю полосы и быстро отъехала по переулку, пока ей не удалось разглядеть оттуда застопоренный перекресток. Впереди была забитая машинами кольцевая развязка, где сходятся шесть крупных магистралей. Это были Римские ворота — один из самых насыщенных движением перекрёстков Флоренции — проезд в старый город.

Что, черт побери здесь происходит?

Только сейчас Вайента увидела, что весь район кишит полицейскими — дорожное заграждение, пропускной пункт или вроде того. Чуть позже в эпицентре событий она разгядела нечто поставившее её в тупик — знакомый чёрный фургон, рядом с которым несколько одетых в чёрное агентов раздавали приказы представителям местной власти.

Эти люди, без сомнения, были членами команды быстрого реагирования, и все же Вайента не могла понять, что они здесь делают.

Разве что…

Вайента сглотнула ком в горле, с ужасом представляя перспективу. Неужели Лэнгдон ускользнул от Брюдера? Немыслимо. Шанс сбежать был близок к нулю. Однако, Лэнгдон действовал не в одиночку, и Вайента не понаслышке знала, насколько изобретательной может быть эта светловолосая женщина.

Неподалеку появился офицер полиции, ходивший от машины к машине, показывая фотографию привлекательного мужчины с густыми каштановыми волосами. Вайента мгновенно узнала фото. Это был газетный снимок Роберта Лэнгдона. Ее сердцебиение участилось.

Брюдер упустил его.

Лэнгдон все еще в игре.

Как опытный стратег Вайента немедленно начала оценивать изменившуюся ситуацию.

Выбор один — исчезнуть как требуется.

Вайента провалила особо ответственное задание хозяина и была за это отвергнута. Если улыбнется удача, ей придется иметь дело с официальным расследованием и, вероятно, завершить карьеру. Однако, если ей не повезет и она недооценила серьезность своего работодателя, то придется провести оставшуюся часть жизни, оглядываясь, и гадать, не скрылся ли Консорциум просто с глаз долой.

Был и другой вариант.

Закончить свою миссию.

Пребывание здесь прямо противоречило ее протоколу и все же Лэнгдон не пойман, поэтому Вайента могла продолжить следовать своей директиве.

Если Брюдер не смог поймать Лэнгдона, подумала она и ее пульс ускорился. И если это удастся мне…

Вайента понимала, что шансов не так много, но если Лэнгдону удастся совсем запутать Брюдера, а она сможет вмешаться и доделать работу, то она самостоятельно решит всё в пользу Консорциума, и хозяину останется только проявить к ней снисхождение.

Я сохраню свою работу, подумала она. Вероятно, даже продвинусь выше.

Вайента тут же осознала, что всё её будущее теперь зависит от единственного решительного действия. Я должна найти Лэнгдона… раньше, чем его найдёт Брюдер.

Это будет нелегко. Брюдер имел в своем распоряжении целую армию, а также широкий спектр передовых технологий по наблюдению. Вайента работала одна. Она, однако, обладала одной важной информацией, о которой не знал ни Брюдер, ни хозяин, ни полиция.

У меня есть отличная мысль, куда направится Лэнгдон.

Дав газу своему БМВ, она развернула его на 180 градусов и направилась туда, откуда приехала. Понте алле Грацие — подумала она, представив себе мост, ведущий к северу. К старому городу вели и другие пути.

Глава 25

Не извинения, задумался Лэнгдон. Имя художника.

— Вазари, — пробормотала Сиенна, отступив назад на тропинку. — Художник, скрывший слова cerca trova в своей фреске.

Лэнгдон не мог не улыбнуться. Вазари. Вазари. В дополнение к тому, что на его затруднительное положение пролился луч света, это открытие позволило Лэнгдону больше не беспокоиться о том, какую ужасную вещь он мог совершить…за которую он так сильно извинялся.

— Роберт, теперь ясно, что ты видел картину Ботичелли на проекторе перед ранением и знал, что в ней содержится код, указывающий на фреску Вазари. Вот почему, проснувшись, ты повторял имя Вазари!

Лэнгдон пытался сообразить, что все это значит. Джорджо Вазари — художник, архитектор и писатель шестнадцатого века — был человеком, которого Лэнгдон называл «первым в мире историком искусства». Несмотря на сотни нарисованных Вазари картин и дюжины спроектированных зданий, его бессмертным наследием считается монументальная книга «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», сборник биографий итальянских художников, который по сей день остается обязательным чтением для студентов истории искусства.

Внимание общественности вновь было приковано к Вазари приблизительно тридцать лет назад, когда слова cerca trova из его «секретного сообщения» были обнаружены в верхней части осыпающейся фрески в Зале Пятисот Палаццо Веккьо. Десять маленьких букв появились на зеленом боевом флаге, почти незаметные среди хаоса боевой сцены. Не придя к согласию, почему Вазари добавил это странное сообщение на свою фреску, была выдвинута версия, что это подсказка будущим поколениям о существовании потерянной фрески Леонардо да Винчи, спрятанной под трехсантиметровым слоем этой стены.

Сиенна нервно посмотрела вверх сквозь деревья.

— Есть еще одна вещь, которой я не понимаю. Если ты не говорил «очень жаль, очень жаль»… тогда почему эти люди пытаются тебя убить?

Это было интересно и Лэнгдону.

Жужжащий звук беспилотника снова стал громче, и Лэнгдон знал, что пора принимать решение. Он не понимал, как «Битва при Марчиано» Вазари связана с «Адом» Данте или пулевым ранением, которое он получил прошлой ночью, но все же знал, куда двигаться.

Cerca trova.

Ищи и обрящешь.

Перед Лэнгдоном снова предстала седоволосая женщина, зовущая его с другой стороны реки. Время на исходе! Если ответы существуют, осознавал Лэнгдон, они должны быть в Палаццо Веккьо.

В мыслях промелькнула старая поговорка древнегреческих ныряльщиков, охотившихся на омаров в коралловых пещерах Эгейских островов. Когда плывешь по темному туннелю, наступает точка невозврата, когда уже не хватает воздуха, чтобы вернуться назад. Твой единственный шанс — это плыть вперед в неизвестность…и молиться, что впереди есть выход.

Лэнгдон представил, что будет, если они достигнут этой точки.

Он смотрел на лабиринт из садовых дорожек перед собой. Если они с Сиенной достигнут дворца Питти и выйдут из садов, то путь к старому городу будет лишь легкой прогулкой по самому знаменитому пешеходному мосту в мире — Понте Веккьо. Он всегда был переполнен людьми и мог обеспечить хорошее укрытие. От моста было всего несколько кварталов до дворца Питти.

Гудящий беспилотник был все ближе, и Лэнгдоном на мгновение овладела сильная усталость. Когда он понял, что не говорил слов «очень жаль», то перестал беспокоиться о побеге от полиции.

— В конечном итоге, они поймают меня, Сиенна, — сказал Лэнгдон. — Будет лучше, если я перестану бежать.

Сиенна с тревогой посмотрела на него. — Роберт, каждый раз когда ты останавливаешься, кто-то пытается тебя убить! Ты должен выяснить, во что тебя втянули. Необходимо посмотреть на фреску Вазари и надеяться, что память вернется. Может быть, это поможет узнать, откуда взялся проектор и почему его дали тебе.

Лэнгдон представил женщину с шипами на голове, хладнокровно убившую доктора Маркони…солдат, стрелявших в них…итальянскую военную полицию, окружившую Римские ворота…и беспилотник, преследующий их сейчас в Садах Боболи. Он молча протер свои глаза, просчитывая все варианты.

— Роберт. — Сиенна повысила голос. — Есть ещё кое-что… такое, что раньше не казалось важным, а теперь похоже, что это важно.

Лэнгдон поднял глаза, реагируя на тяжесть в ее тоне.

— Я собиралась тебе ещё на квартире сказать, но…

— Что именно?

Сиенна неловко поджала губы. — Придя в больницу, ты нес бред, пытаясь что-то сказать.

— Да, — сказал Лэнгдон, — бормоча Вазари, Вазари.

— Да, но перед этим… до того, как мы стали записывать, в первые минуты после твоего поступления ты сказал такое, что я запомнила. Ты произнёс это один только раз, но я уверена, что поняла.

— Что я сказал?

Сиенна посмотрела вверх на вертолёт, потом снова на Лэнгдона. — Ты сказал: «У меня есть ключ к загадке… если последует неудача, то повсюду будет смерть.»

Лэнгдон остолбенел.

Сиенна продолжила. Я подумала, что это имеет отношение к предмету в кармане твоего пиджака.

Если я потерплю неудачу, то повсюду будет смерть? Слова сбили Лэнгдона с толку. Преследующие образы смерти замерцали перед ним…Ад Данте, символ биологической опасности, врачеватель в маске чумы. И снова лицо прекрасной седоволосой женщины, обращающейся к нему через кроваво-красную реку. Ищи и обрящешь! Время на исходе!

Он очнулся от голоса Сиенны. — На что бы проектор в конечном счете не указал…или что бы ты не пытался найти, это может быть чрезвычайно опасным. Тот факт, что эти люди пытаются нас убить… — Ее голос слегка дрогнул, и она замолчала, чтобы собраться с мыслями. — Подумай. Они стреляли в тебя средь бела дня…стреляли в меня — невиновного свидетеля. Вести переговоры, кажется, тоже никто не хочет. Твое правительство отвернулось от тебя…ты просишь у них помощи, а они посылают кого-то убить тебя.

Лэнгдон безучастно смотрел на землю. Выдал ли консул США местоположение Лэнгдона убийце или сам подослал убийцу, не имело никакого значения. Результат будет одинаковым. Мое собственное правительство не на моей стороне.

Лэнгдон посмотрел в карие глаза Сиенны и увидел в них бесстрашие. Во что я втянул ее? — Хотелось бы знать, что мы ищем. Это помогло бы понять, чего ждать дальше.

Сиенна кивнула. — Что бы это ни было, думаю, нам необходимо это найти. По крайней мере, это дало бы нам точку опоры.

Ее логику было трудно опровергнуть. Однако, Лэнгдон чувствовал, как что-то не дает ему покоя. Если я потерплю неудачу, то повсюду будет смерть. Все утро он натыкался на жуткие символы биологической опасности, чумы и ада Данте. По правде сказать, он точно не был уверен, что ищет, но наивно было бы игнорировать возможность, что данная ситуация влечет за собой смертельную болезнь или крупномасштабную биологическую угрозу. Но если это так, то зачем его же правительство пытается его устранить?

Может, они думают, что я как-то замешан в потенциальной биоатаке?

Это ничего не объясняло. Дело было в чём-то другом.

Лэнгдон снова подумал о седоволосой женщине. — Ещё существует женщина из моих видений. У меня такое чувство, что мне нужно её найти.

— Так доверяй же чувствам. — сказала Сиенна. — В твоем положении подсознание — лучший проводник. Таковы основы психологии — если нутром чувствуешь, что можно доверять этой женщине, то я думаю, нужно в точности делать то, о чём она тебе твердит.

— Ищи и обрящешь, — произнесли они в унисон.

Лэнгдон облегчённо вздохнул, уяснив свой путь.

Все, что я могу, это продолжать плыть по этому туннелю.

С твердой решимостью он повернулся и принялся изучать окрестности, пытаясь сориентироваться. Где выход из садов?

Они стояли под деревьями на краю открытой площади, где пересекались несколько дорог. Слева от них, в отдалении, Лэнгдон заметил пруд овальной формы с маленьким островком, украшенным лимонными деревьями и скульптурами. Изолотто, подумал он, узнав знаменитую скульптуру Персея, скачущего на лошади, наполовину погруженной в воду.

— Дворец Питти в том направлении, — сказал Лэнгдон, указывая на восток, в другую сторону от Изолотто, на главную аллею садов — Виоттолоне, простиравшуюся с востока на запад по всей длине парка. Широкая как двухполосная дорога Виоттолоне была обсажена рядами стройных, четырехсотлетних кипарисов.

— Там негде укрыться, — сказала Сиенна, глядя на открытую аллею и указывая на кружащий беспилотник.

— Ты права, — ответил Лэнгдон с кривой усмешкой. — Поэтому мы пойдем по туннелю рядом с ней.

Он снова показал жестом, на этот раз — на плотную изгородь по соседству со въездом на Виоттолоне. К стене из плотной зелени вел небольшой проход в форме арки. За этим проходом вдаль тянулась узкая тропа — туннелем, параллельным Виоттолоне. С обеих сторон её отгораживали плотные ряды ухоженных каменных дубов, которые тщательно подгонялись ещё с 17 века, чтобы ветвями они тянулись внутрь прохода и переплетаясь, смыкались над ним дугой, создавая лиственный навес. Название аллеи, Черкьята — буквально, «циркулярная» или «дуговая» — почерпнуто от её свода из выгнутых деревьев, напоминающего по форме бочковые обручи, cerchi.

Сиенна поспешила ко входу и заглянула в затенённый лабиринт. Тут же вернулась к нему с улыбкой. — Уже лучше.

Не теряя времени, она проскользнула в проход и исчезла среди деревьев.

Лэнгдон всегда считал аллею Черкьята самым спокойным во Флоренции местом. Однако сегодня, увидев, как Сиенна затерялась в тени сплетённых ветвей, он вновь подумал о вольных греческих ныряльщиках, заплывавших в коралловые лабиринты с мольбой добраться до выхода.

Лэнгдон быстро проговорил привычную молитву и поспешил за ней.

Находившийся в полумиле позади них, у Академии изящных искусств, агент Брюдер прошагал мимо взбудораженных полицейских и студентов, напоследок окинув холодным взглядом стоявшие перед ним толпы. Он пробрался к импровизированному командному посту, который его специалист по наблюдению устроил на капоте черного фургона.

— Отчет с вертолёта-разведчика, — сказал специалист, вручая Брюдеру планшет. — Это снято несколько минут назад.

Брюдер просмотрел стоп-кадры, остановившись на нечётко увеличенных двух лицах — темноволосого мужчины и блондинки с волосами хвостом — оба прятались в тень и вглядывались в небо сквозь листву деревьев.

Роберт Лэнгдон.

Сиенна Брукс.

В этом нет сомнений.

Брюдер обратил внимание на карту садов Боболи, разложенную на капоте. Они сделали плохой выбор, подумал он, разглядывая план садов. Хоть они беспорядочные и запутанные, со множеством мест для укрытия, оказалось, что со всех сторон они окружены высокими стенами. Сады Боболи были больше всего похожи на природную мышеловку, которой Брюдер никогда не видел на открытой местности.

Оттуда они уже не выйдут.

— Местные власти перекрывают выходы, — сказал агент. — И прочёсывают территорию.

— Держите меня в курсе, — сказал Брюдер.

Он неспешно взглянул на окно фургона из толстого поликарбоната, за которым можно было разглядеть седоволосую женщину на заднем сиденье машины.

Препараты, которые к ней применили, явно притупили все её ощущения — больше, чем Брюдер мог себе представить. Тем не менее, по её испуганному взгляду он определил, что она вполне осознаёт происходящее.

У неё недовольный вид, подумал Брюдер. С другой стороны, чему бы ей радоваться?

Глава 26

Струя воды била вверх метров на шесть.

Лэнгдон глядел, как она мягко опускается вниз, понимая, что они уже близко. Они уже дошли до конца лиственного туннеля Черкьяты и стремительно двигались через открытый луг к роще из пробковых деревьев. Сейчас они видели перед собой знаменитейший фонтан садов Боболи — бронзовая скульптура Нептуна, сжимающего трезубец, работы Стольдо Лоренци. Непочтительно прозванная местными жителями «фонтаном с вилкой», эта водная достопримечательность была задумана как центральная точка Садов.

Сиенна остановилась у края рощи и посмотрела вверх сквозь ветви деревьев.

— Не вижу беспилотника.

Лэнгдон тоже его не слышал, правда, шум фонтана был весьма громким.

— Может, ему понадобилась заправка, — сказала Сиенна. — В этом наш шанс. Куда пойдём?

Лэнгдон повёл её влево, и они пошли вниз по крутому наклонному спуску. Когда выбрались из рощи, показался дворец Питти.

— Хороший домик, — прошептала Сиенна.

— Типичная фамильярность по отношению к эпохе Медичи, — недовольно ответил он.

Вдалеке на расстоянии почти четверти мили, растянувшись влево и вправо, в пейзаже доминировал каменный фасад Дворца Питти. Его внешние изгибы, с выступающей каменной кладкой придавали зданию впечатление незыблемой власти, которая еще сильнее подчеркивалась многочисленным повторением закрытых ставнями окон и арочных проемов. Традиционно официальные дворцы были расположены на возвышении так, что из садов нужно было смотреть на здание вверх. Дворец Питти, однако, был расположен в низине около реки Арно, поэтому люди в садах Боболи смотрели с холма на дворец.

От этого эффект был только более впечатляющим. Один архитектор описал дворец как явление, построенное самой природой … как будто массивные камни во время оползня падали по длинному крутому склону и приземлились внизу в виде изящного, подобного баррикаде здания. Несмотря на менее защищенное положение в низине, твердая каменная структура Дворца Питти была так внушительна, что Наполеон когда-то использовал его в качестве политической опоры, будучи во Флоренции.

— Посмотри, — сказала Сиенна, указывая на ближайшие двери дворца. — Хорошие новости.

Лэнгдон тоже заметил. Этим странным утром самым желанным зрелищем был не сам дворец, а туристы, стремящиеся из здания вниз в сады. Дворец был открыт, и это значило, что Лэнгдон и Сиенна не испытают никаких затруднений, выходя из садов, и смогут проскальзнуть внутрь и пройти через здание. Лэнгдон знал, что выйдя из дворца, они увидят реку Арно с правой стороны от себя, и кроме того, шпили старого города.

Он и Сиенна продолжали двигаться, теперь они почти бежали вниз по крутой насыпи. Спустившись, они пересекли амфитеатр Боболи — место для самых первых оперных спектаклей в истории — который располагался в укрытии как подкова сбоку холма. Кроме того, они миновали обелиск Рамзесу II и неудачный образец «искусства», которое легло в его основу. Путеводители именовали его «колоссальной каменной чашей от римских терм Каракаллы,» но Лэнгдон всегда понимал, чем это было в действительности — самой большой в мире ванной. Действительно следует разместить ее где-нибудь в другом месте.

Они наконец достигли задней части дворца и двинулись спокойным шагом, неприметно смешавшись с первыми туристами. Двигаясь против течения, они спустились по узкому туннелю во внутренний двор, где посетители сидели и наслаждались утренним эспрессо в передвижном кафе дворца. Запах свежемолотого кофе наполнил воздух, и Лэнгдон почувствовал внезапное страстное желание сесть и насладиться цивилизованным завтраком. Он подумал, что сегодня не тот день, когда они торопясь входили в широкие каменные ворота, ведущие к главным дверям дворца.

Когда они приблизились к дверям, Лэнгдон и Сиенна столкнулись с непреодолимым препятствием из застрявших туристов, которые, казалось, собрались внутри портика, чтобы наблюдать за чем-то снаружи. Лэнгдон всматривался в толпу, пытаясь разглядеть пространство перед дворцом.

В его памяти парадный вход Питти был неприглядным и неуютным. Вместо подстриженного газона и зеленой территории, передний двор представлял из себя широкий тротуар, который простирался через весь склон, уходя вниз в сторону улицы Гвичардини как огромный лыжный спуск.

У подножья холма Лэнгдон теперь увидел причину появления толпы зрителей.

Внизу к площади Пьяцца Питти отовсюду только что подъехало около полдюжины полицейских машин. Небольшая группа офицеров взобралась на холм, держа оружие наготове и рассредотолчилась вдоль фасада дворца.

Глава 27

Когда полиция вошла во Дворец Питти, Сиенна и Лэнгдон уже двинулись вперед, возвращаясь той же дорогой через залы дворца и подальше от прибывшей полиции. Они спешили через внутренний двор и мимо кафе, где стоял гул, туристы с любопытством вытягивали шеи в попытке определить местонахождение источника волнения.

Сиенна была поражена, что власти нашли их так быстро. Беспилотник, судя по всему, исчез потому, что они уже обнаружили нас.

Она и Лэнгдон нашли тот же самый узкий коридор, через который они выходили из садов, без колебания нырнули обратно в проход и взбежали вверх по лестнице. Конец лестницы уходил влево вдоль высокой подпорной стены. Когда они мчались вдоль стены, она становилась все короче, пока наконец они не увидели обширное пространство Садов Боболи.

Лэнгдон немедленно схватил Сиенну за руку и дернул ее назад, ныряя с глаз долой за спасительную стену. Сиенна также увидела это.

На расстоянии около трехсот метров по склону над амфитеатром спускалась группа полиции, обыскивая аллеи, опрашивая туристов, согласовывая свои действия по рации.

Мы в мышеловке!

Сиенна никогда не могла даже представить, впервые встретившись с Робертом Лэнгдоном, к чему это приведет. Все гораздо серьезней, чем она рассчитывала. Когда Сиенна вышла из больницы с Лэнгдоном, она думала, что они бежали от вооруженной женщины с волосами в виде шипов. Теперь они бежали от целой группы военных и итальянских властей. Теперь она понимала, что для них возможность спасения равнялась почти нулю.

— Есть ли другой выход? — немного отдышавшись, требовательно спросила Сиенна.

— Я так не думаю, — сказал Лэнгдон. — Этот сад — окруженный стенами город, как … Он неожиданно замолчал, оборачиваясь и глядя на восток. — Точно так же, как … Ватикан. Странная вспышка надежды промелькнула на его лице.

Сиенна понятия не имела, какое отношение имел Ватикан к их нынешнему затруднительному положению, но Лэнгдон внезапно начал кивать, пристально глядя на восток вдоль обратной стороны дворца.

— Мало шансов, — сказал он, подталкивая ее впереди себя. — Но должна быть другая возможность выбраться отсюда.

Два фигуры внезапно материализовались перед ними и вынырнули из-за угла подпорной стены, чуть не врезавшись в Сиенну и Лэнгдона. Оба человека были одеты в черное, и на одно пугающее мгновение Сиенна подумала, что они солдаты, с которыми она столкнулась в жилом доме. Хотя когда они прошли, она увидела, что это всего лишь туристы — итальянцы, предположила она, судя по стильной элегантной черной коже.

Сиенне пришла в голову идея. Она поймала за руку одного из туристов и улыбнулась ему как можно приветливее. — Не подскажете нам, где находится галерея костюмов?(ит.) — быстро произнесла она на итальянском языке, спрашивая дорогу в знаменитую дворцовую галерею костюма. — Мой брат и я опаздываем на частный тур.

— Конечно! — Человек широко улыбнулся им обоим, полный желания помочь. — Идите прямо по дороге! — Он повернулся и указал на запад вдоль подпорной стены, совсем в другую сторону от того места, куда смотрел Лэнгдон.

— Большое спасибо! — защебетала Сиенна с ответной улыбкой вслед двум удаляющимся мужчинам.

Лэнгдон многозначительно кивнул Сиенне, очевидно, понимая ее намерения. В случае опроса туристов они бы показали, что слышали, как Лэнгдон и Сиенна намеревались отправиться к галерее костюмов, которая, судя по карте на стене перед ними, была в дальнем западном крыле дворца… как можно дальше от того места, куда они сейчас направлялись.

— Нам нужно добраться до той дорожки, — сказал Лэнгдон, указывая через открытую площадь на аллею, опускающуюся к соседнему холму, вдали от дворца. С передней стороны дорожка из пизолита была ограждена массивной изгородью, обеспечивающей хорошее укрытие от властей, уже спускающихся с холма в сотне ярдов отсюда.

По расчетам Сиенны их шансы пересечь открытую местность и добраться до огражденной аллеи были ничтожными. Собравшиеся там туристы с любопытством наблюдали за полицией. Вдалеке вновь послышался слабый бренчащий звук беспилотника.

— Сейчас или никогда, — сказал Лэнгдон, схватив ее руку, и потянул на открытую площадь, пробираясь сквозь толпу собравшихся туристов. Сиенна была готова побежать, но Лэнгдон энергично и спокойно вел ее через толпу, крепко держа за руку.

Достигнув входа в аллею, Сиенна обернулась назад, опасаясь, что их заметили. Все офицеры полиции, находившиеся в поле зрения, смотрели в другую сторону, откуда исходил звук приближающегося беспилотника.

Повернувшись обратно, она поспешила за Лэнгдоном вниз по дорожке.

Теперь перед ними вдали, в прямой видимости, на фоне неба выше деревьев вырисовывались очертания старой Флоренции. Она увидела крытый красной черепицей купол Домского собора и зелёно-красно-белый шпиль колокольни Джотто. На мгновение ей удалось разглядеть и зубчатую верхушку Палаццо Веккьо — казалось, им будет до него не добраться — но когда они спустились ниже по тропе, этот вид заслонили стены, ограждавшие территорию, тем самым вновь поглотив их.

Когда они достигли подножия холма, Сиенна совсем запыхалась, и ей хотелось знать, представляет ли Лэнгдон, куда они идут. Тропа вела прямо в садовый лабиринт, но Лэнгдон решительно повернул влево, к усыпанному гравием дворику, который обогнул, оставаясь за живой изгородью, в тени нависавших деревьев. Дворик был пустынным, более похожим на парковку для служащих, чем на туристическую достопримечательность.

— Куда мы идем?! — наконец спросила Сиенна, переводя дыхание.

— Мы почти добрались.

Добрались куда? Весь внутренний дворик был окружен стенами высотой в три этажа. Единственный выход, который видела Сиенна, был слева. Ворота для транспорта были закрыты массивной решеткой из кованого железа, изначально относящейся по времени ко дворцу в дни мародерствующих армий. За преградой она увидела полицию, собравшуюся на площади Питти.

Придерживаясь периметра из живой растительности, Лэнгдон продвигался вперед, направляясь непосредственно к стене перед ними. Сиенна оглядывалась в поисках любой открытой двери, но увидела лишь нишу с самой отвратительной статуей, которую она когда-либо встречала.

Боже правый! Медичи могли позволить себе какие угодно произведения искусства, и они выбрали это?

Статуя перед ними изображала тучного, голого карлика, сидящего верхом на гигантской черепахе. Яички карлика были прижаты к панцирю черепахи, а изо рта черепахи сочилась вода, как будто она была больна.

— Я знаю, — сказал Лэнгдон, не замедляя шаг. — Это — Браччо ди Бартоло — известный придворный карлик. Если ты спросишь мое мнение, они должны отправить его обратно в гигантскую ванну.

Лэнгдон резко повернулся вправо, направляясь вниз по ступеням лестницы, которую Сиенна не смогла разглядеть до этого момента.

Выход?!

Искра надежды быстро погасла.

Когда она свернула за угол и направилась вниз по лестнице вслед за Лэнгдоном, она поняла, что они ринулись в тупик — тупик, стены которого были в два раза выше остальных.

Кроме того, Сиена теперь ощущала, что их долгое путешествие может закончиться в пасти зияющей пещеры … в глубоком гроте, вырезанном в задней стенке. Невозможно, что он он схватит нас здесь!

Над разверзшимся зевом пещеры зловеще отсвечивали кинжалообразные сталактиты. Из верхней полости сочились по стенам и капали текучие геологические образования, будто окаменелости способны таять, а застыв, они принимали формы, к беспокойству для Сиенны, порой похожие на человекоподобных существ, торчащих из стены, как будто их поглотил камень. Вся эта картина напоминала Сиенне кое-что из Карты ада Боттичелли.

Лэнгдон почему-то казался безмятежным и всё бежал по направлению ко входу в пещеру. Он уже упоминал о Ватикане, но Сиенна была вполне уверена, что в стенах Святейшего престола нет никаких странных пещер.

По мере того, как они приближались, глаза Сиенны начало привлекать нагромождение над входом — призрачная композиция из сталактитов и каменных выступов, напоминавших затянутых в трясину двух полулежащих женщин, с которыми соседствовал щит с шестью встроенными шарами, иначе, palle — знаменитый герб Медичи.

Лэнгдон внезапно свернул влево, удалившись от входа и направившись к тому, чего Сиенна ранее не заметила — к небольшой серой двери слева от пещеры. Обветшавшая деревянная дверь оказалась не слишком полезной, за ней было что-то вроде чулана или подсобки садовника.

Лэнгдон бросился к двери, ясно надеясь, что сможет открыть ее, но у двери не было ручки — только медная замочная скважина — и, очевидно, которая открывалась только изнутри.

— Проклятье! — Глаза Лэнгдона теперь светились от беспокойства, его прежний оптимизм почти иссяк. — Я надеялся…

Без предупреждения пронзительный гул беспилотника громким эхом отразился около высоких стен вокруг них. Сиенна обернулась и увидела, как вертолет поднимается над дворцом и лавирует против ветра в их направлении.

Лэнгдон также прекрасно видел его, потому что он схватил руку Сиенны и помчался с ней к пещере. В самый последний момент они нырнули с глаз долой под навес сталактитового грота.

Достойное завершение, подумала она. Броситься во врата ада.

Глава 28

В нескольких сотнях метров к востоку от них остановила свой мотоцикл Вайента. Она въехала в старый город через мост Понте алле Грацие и в объезд добралась до Понте Веккьо — знаменитого пешеходного моста, соединяющего дворец Питти со старым городом.

Над рекой не переставая дул прохладный мартовский ветер, теребя короткие шиповидные волосы Вайенты и напоминая о том, что Лэнгдон знает, как она выглядит. Она остановилась перед одним из фирменных ларьков у моста и, купив бейсбольную кепку с надписью «Я люблю Флоренцию», надвинула её на лицо.

Она разгладила свой кожаный костюм о выпуклости пистолета и заняла позицию вблизи середины моста, изредка облокачиваясь о перила и повернувшись лицом к дворцу Питти. Отсюда она могла наблюдать за всеми пешеходами, идущими через реку Арно в центр Флоренции.

Лэнгдон пойдёт пешком, уверяла она себя. Если он найдёт путь в обход Римских ворот, в старый город логичнее всего идти через этот мост.

С западного направления, от дворца Питти, она услышала звуки сирен и пыталась сообразить, хорошо это или плохо. Они всё ещё ищут его? Или уже поймали? Пока Вайента напрягала слух в ожидании признаков того, что же происходит, внезапно послышался новый звук — пронзительный вой где-то впереди. Она инстинктивно обратила взгляд кверху и тут же его увидела — над дворцом быстро набирал высоту небольшой вертолёт с дистанционным управлением, который затем стал пикировать над верхушками деревьев в направлении северо-восточного угла садов Боболи.

Беспилотник-шпион, подумала Вайента с проблеском надежды. Раз он в воздухе, значит, Брюдер его всё ещё ищет.

Беспилотник быстро приближался. Очевидно, он прочесывал северо-восточный угол Садов, участок, ближайший к Понте Веккьо и месту нахождения Вайенты, и это её ещё больше воодушевляло.

Если Лэнгдон запутал Брюдера, он наверняка движется в этом направлении.

Однако, пока Вайента его разглядывала, беспилотник неожиданно нырнул и выпал из поля зрения, скрывшись за высокой каменной стеной. Ей было слышно, как он парит где-то на высоте ниже деревьев… очевидно, обнаружив что-то интересное.

Глава 29

«Ищи и найдешь», думал Лэнгдон, спешно пробираясь по мрачному гроту с Сиенной. «Мы искали выход…и нашли тупик».

Бесформенный фонтан в центре пещеры обеспечил хорошее укрытие, но выглянув из-за него, Лэнгдон почувствовал, что было уже слишком поздно.

Устремившись в окруженное стенами пространство, вертолет-разведчик резко остановился перед пещерой и застыл в десяти футах над землей лицом к гроту. Он издавал сильный гудящий звук, как будто какое-то разъяренное насекомое…ожидало свою добычу.

Лэнгдон отступил назад и прошептал Сиенне неприятную новость. — Я думаю, оно знает, что мы здесь.

Пронзительный шум беспилотника, резко отражавшийся от каменных стен пещеры, был едва ли не оглушающим. Лэнгдону не верилось, что они заложники миниатюрного механического вертолета, но он понимал, что напрасно пытаться от него убежать. «И что мы будем делать? Просто ждать?» Его исходный план — найти что-то, находящееся за маленькой серой дверью — был оправданным, за исключением того, что он не догадался, что она открывается только изнутри.

Как только глаза Лэнгдона привыкли к темному помещению грота, он осмотрел непривычные для него окрестности в поисках другого выхода. Ничего многообещающего. Внутренняя часть пещеры была украшена скульптурами животных и людей, в разной степени поглощенных странными текучими стенами. Подавленный, Лэнгдон посмотрел вверх на потолок из сталактитов, зловеще нависающих над ним.

Хорошее место, чтобы умереть.

Грот Буонталенти — названный в честь своего архитектора, Бернардо Буонталенти — был, возможно, самым любопытным местом во всей Флоренции. Задуманная как комната для забав маленьких гостей Дворца Питти, система из трех пещер была оформлена в сочетании природной фантазии и изобилия готического стиля, что было видно по мокрым каменным образованиям и деформирующейся пемзе, которая, казалось, одновременно и разрушала, и обращала внимание на многообразие гравированных фигур. Во времена Медичи грот выделялся тем, что вода, стекающая по внутренним стенам, служила как для охлаждения во время жаркого тосканского лета, так и для создания эффекта настоящей пещеры.

Лэнгдон и Сиенна спрятались в первом и самом большом зале позади неясных очертаний центрального фонтана. Они были окружены красочными фигурами пастухов, крестьян, музыкантов, животных, и даже копий четырех заключенных Микеланджело, все из которых, казалось, изо всех сил пытались выбраться из текучей скалы, которая поглотила их. Утренний свет струился наверху сквозь отверстие в потолке. В нем когда-то был вмонтирован заполненный водой гигантский стеклянный шар, в котором подсвеченный солнцем плавал ярко-красный карп.

Лэнгдон представил, как бы отреагировали первые посетители эпохи возрождения на настоящий вертолет — невообразимую мечту самого Леонардо да Винчи — парящий перед гротом.

И в тот же момент пронзительное жужжание беспилотника прекратилось. Оно не исчезло, а, скорее просто…резко остановилось.

Озадаченный, Лэнгдон выглянул из-за фонтана и увидел, что вертолет приземлился. Он неподвижно стоял на гравийной площадке, выглядя менее зловеще, особенно потому, что его жалоподобный объектив был направлен в другую сторону от них, в направлении маленькой серой двери.

Чувство облегчения Лэнгдона оказалось скоротечным. В сотне ярдов позади вертолета, рядом со статуей карлика и черепахи, три тяжело снаряженных солдата целенаправленно шагали вниз по лестнице, направляясь прямо к гроту.

Солдаты были одеты в знакомую черную форму с зелеными медальонами на плечах. Пустые глаза их мускулистого лидера напомнили Лэнгдону маску чумы из его видений.

«Я — смерть».

Лэнгдон нигде не видел их фургона или таинственной седой женщины.

«Я — жизнь».

Как только солдаты подошли, один из них остановился у подножия лестницы и развернулся лицом назад, очевидно, стараясь не допустить, чтобы кто-то еще спустился туда. Два других продолжали двигаться по направлению к гроту.

Лэнгдон и Сиенна опять двинулись — хотя, вероятно, только, чтобы отсрочить неминуемое — пятясь на четвереньках во второй грот, который был меньше, глубже и темнее. Здесь в центре тоже главенствовало произведение искусства — в этом случае, статуя двух сплетенных любовников — за которыми Лэнгдон и Сиенна сейчас вновь спрятались.

Укрывшись в тени, Лэнгдон осторожно выглянул из-за основания статуи, наблюдая за приближением преследователей. Как только солдаты подошли к вертолету, один из них остановился и наклонился к нему, поднимая и осматривая камеру.

«Устройство обнаружило нас?» — задался вопросом Лэнгдон, хотя ответ был очевиден.

Третий и последний из солдат, мускулистый, с холодными глазами, продолжал с холодной сосредоточенностью двигаться в направлении Лэнгдона. Этот человек приближался, пока не оказался почти у входа в грот. Сейчас он войдет. Лэнгдон приготовился отпрянуть за статую и сказать Сиенне, что все кончено, но в этот момент увидел кое-что неожиданное.

Вместо того, чтобы войти в грот, солдат вдруг свернул влево и скрылся из виду.

Куда он идёт?! Выходит, он не знает, что мы здесь?

Через пару секунд Лэнгдон услышал звук ударов кулаком по дереву.

«Та серая дверца,» подумал Лэнгдон. Должно быть, он знает, куда она ведёт.

Охранник Дворца Питти Эрнесто Руссо всегда хотел играть в европейский футбол, но в возрасте двадцати девяти лет и обладая избыточным весом, он наконец начал признавать, что его детская мечта никогда не осуществится. В течение прошедших трех лет Эрнесто работал охранником здесь во Дворце Питти, все в том же самом крошечном офисе, все на той же самой унылой работе.

Эрнесто не удивляло, что любопытные туристы стучатся в небольшую серую дверь возле офиса, в котором он размещался, и обычно он просто игнорировал их, пока они не прекращали. Сегодня, однако, стук был настойчивым и продолжительным.

Раздраженный, он вновь сосредоточился на телевизоре, где шел громкий повтор футбольного матча — Фиорентина против Ювентуса. Стук становился все громче. Наконец, проклиная туристов, он зашагал из кабинета по узкому коридору в направлении звука. На полпути он остановился около массивной стальной решетки, которая перекрывала этот проход за исключением нескольких особых часов.

Он ввел определенную комбинацию цифр на висячем замке и открыл решетку, отодвинув ее в сторону. Пройдя через нее, он, следуя протоколу, вновь запер решетку за собой. Затем он направился к серой деревянной двери.

— Закрыто! — завопил он сквозь дверь, надеясь, что человек снаружи услышит. — Вы не можете войти!

Стук продолжался.

Эрнесто стиснул зубы. Нью-йоркцы, он готов держать пари. Они требуют того, что им нужно. Единственная причина успеха их футбольной команды Ред Буллз на одном из этапов чемпионата мира состояла в том, что они перетянули одного из лучших европейских футбольных тренеров.

Стук продолжался, и Эрнесто неохотно отпер дверь и толкнул ее, приоткрывая на несколько дюймов. — Закрыто!(ит.)

Стук наконец прекратился, и Эрнесто оказался лицом к лицу с солдатом с такими холодными глазами, что они буквально заставили Эрнесто отступить назад. Человек протянул служебное удостоверение, на котором была незнакомая Эрнесто аббревиатура.

— Что происходит? (ит.) — требовательно спросил встревоженный Эрнесто. Что происходит?

Позади солдата другой военный присел вниз и в согнутом положении возился с чем-то похожим на игрушечный вертолет. Чуть подальше на лестнице стоял еще один часовой. Эрнесто услышал полицейские сирены поблизости.

— По английски говорите? — акцент у солдата был явно не нью-йоркский. Может, он из Европы?

Эрнесто кивнул. — Да, немного.

— Утром кто-нибудь входил в эту дверь?

— Нет, синьор. Никто.

— Отлично. Держите её запертой. Никого не впускать и не выпускать. Это понятно?

Эрнесто пожал плечами. Это и так было его работой. — Да, понимаю. Никто не должен входить или выходить. (ит.)

— Скажите, пожалуйста, вход только через эту дверь?

Эрнесто осмыслил вопрос. Формально в наше время эта дверь считалась выходом и потому снаружи у неё не было ручки, но он понял, о чём спрашивает этот человек. — Да, войти можно только через эту дверь. Больше никак. — Прежний вход изнутри дворца уже много лет был замурован.

— А есть ли другие потайные выходы из садов Боболи? Кроме обычных ворот?

— Нет, синьор. Везде высокие стены. Это единственный потайной выход.

Солдат кивнул. — Спасибо за помощь. — Он жестом велел Эрнесто закрыть и запереть дверь.

Озадаченный Эрнесто повиновался. Потом он возвратился в коридор, отпер стальную решетку, прошел через нее, запер ее за собой и вернулся к просмотру футбольного матча.

Глава 30

Лэнгдон и Сиенна воспользовались случаем.

Пока мускулистый военный барабанил по двери, они проползли вглубь грота и теперь ютились в последнем зале. Крошечное пространство было украшено высеченными мозаиками и сатирами. В центре была установлена скульптура купающейся Венеры в натуральную величину, которая, казалось, нервно поглядывала через плечо.

Лэнгдон и Сиенна устроились на противоположной стороне от узкого основания статуи, где теперь в ожидании рассматривали единственный шаровидный сталагмит, который вырос на самой глубокой стене грота.

— Все выходы подтвердили отбой! — кричал солдат где-то снаружи. Он говорил по-английски со слабым акцентом, который не воспринимал Лэнгдон. — Отошлите дрон назад. Я проверю эту пещеру.

Лэнгдон почувствовал, как тело Сиенны напряглось рядом с ним.

Несколько секунд спустя, в гроте раздался топот тяжелых ботинок. Шаги быстро продвигались через первый зал, зазвучали громче при входе во второй зал и направились прямо к ним.

Лэнгдон и Сиенна сдвинулись плотнее.

— Эй! — закричал другой голос на расстоянии. — Мы поймали их!

Шаги резко остановились.

Лэнгдон теперь услышал, как кто-то с шумом бежит по пешеходной дорожке из гравия в направлении к гроту. — Положительное удостоверение личности! — затаив дыхание объявил голос. — Мы просто опросили пару туристов. Несколько минут назад мужчина и женщина спрашивали их как пройти в дворцовую галерею костюма… которая находится в западном конце палаццо.

Лэнгдон поглядел на Сиенну, которая, казалось, слабо улыбалась.

Солдат восстановил дыхание и продолжил. — Западные выходы перекрыли первыми … и высока вероятность, что в садах мы заманили их в ловушку.

— Выполняйте свою миссию, — ответил ближайший солдат. — И позвоните мне, когда добъетесь успеха.

Были слышны спешно удаляющиеся шаги по гравию, звук взлетающего дрона, и затем, к счастью … наступила гробовая тишина.

Лэнгдон собирался повернуться боком, чтобы осмотреться вокруг постамента, но Сиенна схватила его за руку и остановила. Она прижала палец к губам и кивнула в направлении неясной человекоподобной тени на задней стене. Первый солдат все еще тихо стоял у входа в грот.

Чего он ждет?!

— Это — Брюдер, — внезапно сказал он. — Мы загнали их в угол. Мне вскоре понадобится подтверждение от вас.

Человек говорил по телефону, и его голос звучал невероятно близко, как будто он стоял прямо около них. Пещера была словно параболический микрофон собирала все звуки и направляла их назад.

— И вот еще, — сказал Брюдер. — Я только что получил новости из судебной экспертизы. Квартира женщины, кажется, сдана в субаренду. Очень мало мебели. Ясно на короткий срок. Мы определили местонахождение биоцилиндра, но проектора не было. Повторяю, проектор отсутствовал. Мы предполагаем, что он все еще в руках Лэнгдона.

Лэнгдон почувствовал холодок, когда солдат произнес его имя.

Шаги зазвучали громче, и Лэнгдон понял, что этот человек движется внутрь грота. Его походка не была такой напряженной, как некоторое время тому назад, и казалось, как будто он просто расхаживал, рассматривая грот во время разговора по телефону.

— Правильно, — сказал человек. — Судебная экспертиза также подтвердила единственный исходящий вызов незадолго до того, как мы начали штурмовать квартиру.

Американское Консульство, подумал Лэнгдон, вспоминая свою телефонную беседу и то, как быстро появилась убийца с ирокезом. Женщина, казалось, исчезла, и ее заменила целая команда обученных солдат.

Мы не можем убежать от них навсегда.

Стук солдатских ботинок по каменном полу раздавался теперь на расстоянии приблизительно в двадцать футов и все приближался. Человек вошел во второй зал, и если бы прошел до конца, то конечно, обнаружил бы их двоих, сидевших скорчившись за узким постаментом Венеры.

— Сиенна Брукс, — внезапно объявил человек, слова прозвучали совершенно четко.

Сиена вздрогнула рядом с Лэнгдоном. Ее взгляд метнулся вверх, определенно ожидая увидеть, что солдат уставился на нее. Но там никого не было.

— Сейчас они проверяют ее ноутбук, — голос продолжал звучать на расстоянии приблизительно в десять футов. — У меня еще нет отчета, но это был определенно тот же самый компьютер, который мы выследили, когда Лэнгдон получил доступ к своему гарвардскому почтовому ящику.

Услышав эти новости, Сиенна повернулась к Лэнгдону, не веря своим ушам, глядя на него в упор с выражением шока… и затем предательства.

Лэнгдон был точно также ошеломлен. Так вот как они нас отследили?! Это даже не пришло ему в голову в то время. Мне просто была нужна информация! Прежде чем Лэнгдон успел принести свои извинения, Сиенна отвернулась с каменным выражением лица.

— Все верно — ответил солдат, подойдя ко входу третьего зала и оказавшись буквально в двух метрах от Лэнгдона и Сиенны. Еще пару шагов и он бы наверняка их заметил.

— Точно, — объявил он и подошел на шаг ближе. Внезапно солдат замолчал. — Подожди секунду.

Лэнгдон замер и сжался от страха, что его обнаружат.

— Оставайтесь на связи, я теряю вас, — произнес солдат, и затем отступил на несколько шагов во второй зал. — Плохая связь. Продолжайте… — Он прислушался на мгновение, затем ответил. — Да, я согласен, но по крайней мере мы знаем, с кем имеем дело.

Потом его шаги затихли в гроте, прошуршали по гравию, и затем полностью исчезли.

Плечи Лэнгдона смягчились, и он повернулся к Сиенне, глаза которой горели со смесью страха и гнева.

— Ты использовал мой ноутбук?! — требовательно спросила она. — Чтобы проверить свою электронную почту?

— Прости … я думал, что ты поймешь. Мне нужно было узнать —

— Понятно, как они нашли нас! И теперь они знают мое имя!

— Я приношу извинения, Сиенна. Я не понимал, что… — Лэнгдон страдал от своей вины.

Сиенна отвернулась от него, безучастно уставившись на выпуклый сталагмит на задней стене. В ближайшую минуту они оба молчали. Лэнгдону было любопытно, помнит ли она, что за вещи лежали на ее столе — афиша спектакля «Сон в летнюю ночь» и газетные вырезки о жизни юного вундеркинда. «Догадывается ли она, что я видел их?» Даже если догадывалась, она не задавала вопросов. Лэнгдон доставил ей достаточно неприятностей, чтобы не говорить об этом.

— Они знают, кто я, — повторила Сиенна, ее голос был таким слабым, что Лэнгдон едва слышал ее. За следующие десять секунд Сиенна несколько раз медленно вздохнула, как будто пытаясь свыкнуться с этой новой реальностью. Лэнгдон ощущал, что делая так, она медленно укреплялась в своем решении.

Без предупреждения Сиенна вскочила на ноги. — Нам нужно идти, — сказала она. — Им не придется долго выяснять, что нас нет в галерее костюма.

Лэнгдон встал вместе с нею. — Да, но идти … куда?

— В Ватикан?

— Куда, прошу прощения?

— Я наконец уяснила, что ты прежде имел в виду … что Ватикан имеет общего с садами Боболи. — Она двинулась в направлении небольшой серой двери. — Это — вход, правильно?

Лэнгдон утвердительно кивнул. — Фактически, это выход, но я полагал, что стоило попытаться. К сожалению, мы не сможем пройти. — Лэнгдон многое слышал из диалога охраны с солдатом и понял, что этот дверной проем заблокирован.

— Но если б мы смогли пройти, — сказала Сиенна с оттенком озорства, вернувшегося в ее голос, — ты знаешь, что это означало бы? — Слабая улыбка теперь соскользнула с ее губ. — Это означало бы, что сегодня дважды тебе и мне помог один и тот же художник эпохи Возрождения.

Лэнгдон вынужден был усмехнуться, ведь та же самая мысль возникла у него несколько минут назад. — Вазари. Вазари.

Сиенна улыбнулась еще шире, дав понять Лэнгдону, что простила его, во всяком случае пока. — Я думаю, это знак свыше, — полусерьезно заявила она. — Мы должны пройти через эту дверь.

— Хорошо…и мы вот так просто пройдем мимо охранника?

Сиенна хрустнула костяшками пальцев и направилась к выходу из грота. — Нет, я скажу ему пару слов. — Она обернулась к Лэнгдону, огонь вновь разгорелся в ее глазах. — Поверьте мне, профессор, я могу быть очень убедительной, когда это необходимо.

Снова послышались стуки в ту маленькую серую дверь.

Настойчивые и нескончаемые.

Охранник Эрнесто Руссо от досады зарычал. Очевидно, вернулся тот странный солдат с холодным взглядом, и совсем уж невовремя. В футбольном матче по телевизору шло дополнительное время, у «Фиорентины» было игроком меньше, и судьба её висела на волоске.

Стуки не смолкали.

Эрнесто был неглуп. Он понимал, что утром было какое-то происшествие — все эти сирены да солдаты — но он был вовсе не из таких, что вмешиваются в дела, которые их напрямую не касаются.

В чужие дела вмешиваются только психи. (ит.)

C другой стороны, тот солдат был явно с полномочиями, и проигнорировать его было бы неразумно. В Италии теперь трудно было найти работу, даже самую нудную. Взглянув напоследок на игру, Эрнесто оторвался от экрана и направился к двери, по которой колотили.

Ему до сих пор не верилось, что платят ему за сидение весь день в каморке перед телевизором. Пожалуй, раза два за день из внешнего мира появлялась какая-нибудь важная делегация, проделавшая весь путь от галереи Уффици. Эрнесто её приветствовал, отпирал металлическую решётку и пропускал группу через ту маленькую серую дверь, за которой и заканчивалось их пребывание в садах Боболи.

Теперь, когда удары в дверь стали настойчивей, Эрнесто открыл стальную решётку, прошёл за неё и запер её за собой.

— Да? — прокричал он сквозь звук ударов, спешно приближаясь к серой двери.

Ответа не последовало. Стуки продолжались.

Ну наконец-то! Он отпер дверь и распахнул её, ожидая увидеть безжизненный взгляд недавнего посетителя.

Но лицо в дверном проёме выглядело куда привлекательнее.

— Чао, — произнесла хорошенькая блондинка, мило ему улыбаясь. Она протягивала сложенный лист бумаги, который он машинально у неё взял. Не успел он понять, что это всего-навсего поднятый с земли мусор, как женщина схватила его своими тонкими руками за запястье и надавила большим пальцем чуть ниже костной области его ладони.

Эрнесто почувствовал, будто нож перерубил ему запястье. За ощущением разреза ножом последовало оцепенение как от электрошока. Женщина сделала к нему шаг, постепенно усиливая давление, и боль стала циклически повторяться. Он отшатнулся назад, пытаясь высвободить руку, но ноги у него онемели и подкосились, он упал на колени.

Дальнейшее произошло мгновенно.

Высокий человек в темном костюме появился в дверях, проскользнул внутрь и быстро закрыл серую дверь за собой. Эрнесто потянулся за своим радиопередатчиком, но мягкая рука надавила у него за шеей и у него заклинило мышцы, так что ему осталось только пытаться ловить воздух, чтобы вздохнуть. Только женщина взяла передатчик, как приблизился высокий мужчина, обеспокоенный ее действиями так же, как и Эрнесто.

— Дим мак, — небрежно сказала она высокому мужчине. — Китайские болевые точки. В этом-то и причина, что они продержались три тысячелетия.

Мужчина смотрел в изумлении.

— Non vogliamo farti del male, — прошептала женщина Эрнесто, ослабляя давление на шею. Мы не не хотим причинить тебе вред.

Как только давление ослабло, Эрнесто попытался вывернуться, чтобы освободиться, но давление сразу вернулось, и мышцы вновь застыли. Он задыхался от боли, будучи едва способным дышать.

«Нам нужно пройти,» сказала она по-итальянски, указывая на стальную решётку, которую Эрнесто, к счастью, запер за собой. — Где ключ?

— У меня его нет, (ит.) — выкручивался он.

Мимо них к решётке прошёл высокий мужчина и рассмотрел механизм. — Здесь кодовый замок, — обратился он оттуда к женщине; акцент у него был американский.

Женщина присела перед Эрнесто, её карие глаза были холодны как лёд. — Какая комбинация цифр? — допытывалась она.

— Нельзя! (ит.) — ответил он. — Мне запрещено…

Что-то случилось с его позвоночником, и Эрнесто ощутил, как всё его тело обмякло. Через мгновение он лишился чувств.

Когда Эрнесто пришёл в себя, ещё несколько минут он ощущал, как теряет сознание и вновь возвращается в чувство. Он вспоминал о разговоре… опять режущая боль… может, его чем-то накачали? Всё было как в тумане.

Когда паутина сна развеялась, он увидел странное зрелище — его ботинки лежали на полу, шнурки были вынуты. Тут он ощутил, что едва может шевельнуться. Он лежал на полу со связанными сзади руками и ногами, видимо, при помощи шнурков из его ботинок. Он попытался закричать, но не смог. В рот был засунут один из его носков. Мгновение истинного страха, однако, наступило чуть позже, когда он посмотрел вверх и увидел, как в его телевизоре идёт футбольный матч. Я в своей каморке… Запертый в гроте?!

Эрнесто расслышал вдалеке звук удаляющихся по коридору шагов… потом он медленно затих и совсем смолк. Это невозможно! (ит.) Каким-то образом блондинка заставила Эрнесто сделать то, чего он ни в коем случае не должен был делать — ради того его и наняли — раскрыть кодовую комбинацию замка ко входу в знаменитый коридор Вазари.

Глава 31

Профессор Элизабет Сински ощущала волны тошноты и головокружения, подступающие теперь все чаще. Она тяжело откинулась на заднем сиденье фургона, припаркованного перед дворцом Питти. Сидящий рядом солдат поглядывал на нее с растущей озабоченностью.

Мгновением ранее солдатская рация прокричала что-то о галерее костюмов, вызволяя Элизабет из темноты ее разума, где ей снилось зеленоглазое чудовище.

Она вновь оказалась в затемненной комнате Совета по международным отношениям в Нью Йорке, слушая маниакальный бред таинственного незнакомца, который пригласил ее туда. Призрачный человек расхаживал в передней части комнаты — долговязый силуэт на фоне вызывающего ужас изображения множества обнаженных и умирающих, по мотивам дантовского ада.

— Кто-то должен вести эту войну, — заключила фигура, — или это — наше будущее. Математики это гарантируют. Человечество сейчас толпится в чистилище промедления и нерешительности и личной наживы… но круги ада прямо под нашими ногами только и ждут, чтобы поглотить нас всех.

У Элизабет и так голова шла кругом от чудовищных идей, которые этот человек успел ей выложить. Не в силах больше этого терпеть, она вскочила на ноги. — То, что вы предлагаете, просто…

— Наш единственный оставшийся вариант, — прервал ее мужчина.

— На самом деле, — ответила она, — я хотела сказать «преступление»!

Мужчина пожал плечами. — Дорога в рай проходит прямо через ад. Данте учил нас этому.

— Вы сумасшедший!

— Сумасшедший? — повторил мужчина с возмущением в голосе. — Я? Думаю, что нет. Сумасшествие это Всемирная организация здравоохранения, которая созерцает ад и отрицает, что он существует. Сумасшествие — это страус, прячущий голову в песок, когда стая гиен окружает его.

До того, как Элизабет успела вставить слово в защиту своей организации, мужчина поменял изображение на экране.

— И говоря о гиенах, — сказал он, указывая на новое изображение. — Вот стая гиен, в данный момент окружающая человечество… и они быстро приближаются.

Элизабет с удивлением увидела перед собой знакомое изображение. Это был график, опубликованный ВОЗ в предшествующем году, очерчивающий ключевые проблемы окружающей среды, которые по ее мнению оказывают наибольшее влияние на здоровье человечества.

Список содержал, среди прочего: потребность в чистой воде, глобальное потепление, разрушение озонового слоя, истощение ресурсов мирового океана, исчезновение видов, загрязнение атмосферы, вырубка лесов и глобальный уровень мирового океана. 

На протяжении прошлого века все эти негативные факторы росли. Однако, теперь они ускоряются ужасающими темпами.

Элизабет отреагировала так же, как и всегда, когда она видела этот график — ощущением беспомощности. Как учёный, она верила в пользу статистики, а этот график изображал перед ней леденящую картину не такого уж далёкого будущего… и очень даже близкого.

Множество раз в жизни Элизабет Сински преследовало осознание неспособности иметь детей. И всё же, увидев этот график, она почти почувствовала облегчение от того, что не подарила этому миру ребёнка.

И такое будущее я уготовила бы своему ребёнку?

— В последние пятьдесят лет, — вещал долговязый, — грехи наши перед матушкой-природой росли в геометрической прогрессии. — Он сделал паузу. — Я боюсь за душу человеческую. Когда ВОЗ опубликовала этот график, крупные политики, биржевые брокеры и специалисты по охране окружающей среды провели экстренные встречи на высшем уровне. Все они пытались уяснить, какие из этих проблем наиболее тяжёлые и какие мы действительно имеем надежду разрешить. А итог? Между нами, они схватились за голову и разрыдались. А публично они уверяют нас, что вырабатывают решения, хотя проблемы и сложные.

— Это действительно сложные проблемы!

— Чепуха! — вспылил мужчина. — Вы прекрасно знаете, что этот график отображает простейшую взаимосвязь — функцию всего одной переменной! Каждая линия на этом графике растет прямо пропорционально одной величине — величине, которую все боятся обсуждать. Населению Земли!

— Вообще-то, я думаю, это немного…

— Немного сложнее? Вовсе нет! Нет ничего проще. Если хотите больше чистой воды на душу населения, вам нужно, чтобы на земле было меньше людей. Хотите уменьшить выхлопы от машин — нужно меньше водителей. Хотите воспроизводства рыбы в океане — нужно, чтобы меньше людей ели рыбу!

Он свирепо смотрел на нее сверху вниз, его речь становилась все более решительной. — Откройте свои глаза! Мы находимся на краю гибели человечества, а наши мировые лидеры сидят в залах заседаний, заказывая разработки о солнечной энергии, вторичной переработке и гибридных автомобилях? Как это Вы — высокообразованная женщина-ученый — не видите? Разрушение озонового слоя, недостаток воды и загрязнение не являются болезнью — это симптомы. Болезнь — это перенаселенность. И если мы не столкнемся лицом к лицу с мировым населением, значит наши действия подобны накладыванию пластыря на быстро растущую раковую опухоль.

Для вас род человеческий подобен раковой опухоли? — допытывалась Элизабет.

— Рак — это всего-навсего здоровая клетка, которая стала неуправляемо размножаться. Я понимаю, что мои идеи кажутся вам неприятными, но смею вас заверить, что альтернативу этому вы сочтёте куда более приятной, когда она настанет. Если мы не предпримем решительных действий, то тогда…

— Решительных?! — оборвала его она. — Вы не то слово искали. Попробуйте «безумных»!

— Профессор Сински, — произнес этот человек, голос его стал устрашающе спокойным, — я позвал Вас сюда намеренно, потому что надеялся, что Вы — мудрый голос в Мировой Организации Здравоохранения — могли бы изъявить желание работать со мной и найти возможное решение.

Элизабет пристально всматривалась в него, не веря ушам своим. — Думаете, Всемирная организация здравоохранения станет совместно с вами… рассматривать подобную идею?

— В общем, да. — сказал он. — Ваша организация создана врачами, а когда врачи имеют дело с пациентом, у которого гангрена, они не колеблясь отнимают ему ногу для спасения жизни. Иногда выбор в пользу единственного плана действий оказывается меньшим из двух зол.

— Это совсем другой случай.

— Нет. Это то же самое. Разница только в масштабах.

Элизабет уже вдоволь наслушалась. Она решительно встала. — Мне нужно успеть к самолёту.

Долговязый угрожающе шагнул к ней, встав на пути к выходу. — По-хорошему предупреждаю. С вашей помощью или без нее, я с лёгкостью могу воплотить эту идею самостоятельно.

— Это я вас по-хорошему предупреждаю, — парировала она, — Я расцениваю это как террористическую угрозу и отнесусь к ней должным образом. — Она достала телефон.

Человек рассмеялся. — Вы собираетесь заявить на меня за высказывание гипотез? К сожалению, со звонком вам придётся подождать. Эта комната экранирована от излучений. Ваш телефон не сможет обмениваться сигналами.

Мне не нужно сигналов, психопат. Элизабет приподняла телефон и, пока человек осознавал происходящее, засняла его физиономию. В его зелёных глазах отразилась вспышка, и на мгновение он показался ей знакомым.

— Не знаю, кто вы, — сказала она, — но вы совершили ошибку, вызвав меня сюда. Когда доеду до аэропорта, я уже буду знать, кто вы такой, и вы окажетесь в контрольных списках ВОЗ, Центра контроля над заболеваниями и его европейского отделения как потенциальный биотеррорист. Наши люди будут заниматься вами денно и нощно. Если попытаетесь приобрести материал, мы узнаем об этом. Построите лабораторию — мы будем в курсе. Вам негде будет укрыться.

Человек какое-то время напряженно молчал, будто готовясь выхватить у неё телефон. Наконец, он овладел собой и отошёл с мрачной усмешкой. — Тогда, выходит, наши игры уже начались.

Глава 32

Il Corridoio Vasariano — Коридор Вазари — был построен Джорджо Вазари в 1564 году по приказу правителя династии Медичи, великого герцога Козимо I, чтобы обеспечить безопасный переход из его резиденции во дворце Питти в его административные помещения, через реку Арно в Палаццо Веккьо.

Подобный знаменитому Пассетто Ватикана, коридор Вазари был основным тайным проходом. Он простирался почти на целый километр от восточного угла Садов Боболи непосредственно к сердцу старого дворца, пересекая Понте Веккьо и извивался через галерею Уфицци между ними.

В наше время Коридор Вазари все еще служил зоной безопасности, хотя не для аристократов Медичи, а для произведений искусства; с его на вид бесконечным пространством надёжно защищенной поверхности стен коридор являлся вместилищем бесчисленных редких картин — выходя за пределы всемирно известной галереи Уффици, через которую прошел коридор.

За несколько лет до этого Лэнгдон побывал в туннеле как участник неторопливого частного тура. В тот день он остановился, чтобы восхититься потрясающим множеством картин галереи — включая самую обширную коллекцию автопортретов в мире. Он также несколько раз останавливался, выглядывая из запасных смотровых дверей коридора, которые позволяли путешественникам оценить продвижение вдоль высокого тротуара.

Этим утром, однако, Лэнгдон и Сиенна двигались по коридору бегом, стремясь как можно больше увеличить расстояние между ними и их преследователями в другом конце. Лэнгдон гадал, сколько времени потребуется для обнаружения связанного охранника. Туннель простирался перед ними, и Лэнгдон ощущал, что с каждым шагом они приближаются к тому, что искали.

Cerca trova … глаза смерти … и ответ зависит от того, кто преследует меня.

Теперь отдаленный гул вертолета-разведчика был далеко позади них. Чем дальше они пробирались в туннель, тем больше Лэнгдону приходило в голову, каким честолюбивым архитектурным подвигом был этот переход. Поднявшись над городом почти по всей длине, коридор Вазари походил на широкую змею, извивающуюся сквозь здания, на всем пути из Дворца Питти, через Арно, в сердце старой Флоренции. Узкий, побеленный проход, казалось, простирался в вечность, иногда ненадолго поворачивая влево или вправо, чтобы избежать препятствия, но всегда двигаясь на восток … через Арно.

Внезапный звук голосов перед ними эхом прозвучал в коридоре и Сиенна резко остановилась. Лэнгдон тоже остановился, и немедленно для успокоения положил руку на ее плечо, двигаясь к ближайшей смотровой двери.

Внизу спускались туристы.

Лэнгдон и Сиенна двинулись к двери и всматриваясь, увидели, что они в настоящее время взобрались выше Понте Веккьо — средневековый каменный мост, который служит пешеходным проходом в старый город. Под ними первые туристы наслаждались рынком, который существовал на мосту с 1400-ых. Сегодня продавцы — главным образом золотых дел мастера и ювелиры, но не всегда было так. Первоначально во Флоренции на мосту размещался огромный, открытый мясной рынок, но мясников прогнали в 1593 году после того, как прогорклый аромат испорченного мяса достиг коридора Вазари и атаковал тонкие ноздри великого герцога.

Где-то там на мосту, вспомнил Лэнгдон, определенно было место, где было совершено одно из большинства позорных преступлений Флоренции. В 1216 молодой дворянин по имени Буонделмонте отклонил брак, о котором договорилась его семья, ради своей настоящей любви, и за это решение его жестоко убили на этом самом мосту.

Его смерть долго называли «самым кровавым убийством Флоренции», потому что это вызвало отчуждение между двумя влиятельными политическими фракциями — Guelphs и Ghibellines — кто тогда в течение многих столетий вел безжалостную войну друг против друга. Поскольку следующая политическая вражда вызвала изгнание Данте из Флоренции, поэт горько увековечил это событие в своей Божественной Комедии:


О Буондельмонте, ты в недобрый час
Брак с ним отверг, приняв совет лукавый!

По сей день три отдельных мемориальных доски — каждая из которых цитирует различные строки из Песни 16 «Рая» Данте — можно увидеть около места убийства. Одна из них расположена у входа на Понте Веккьо и зловеще гласит:


НО УЩЕРБЛЕННЫЙ КАМЕНЬ, МОСТ БЛЮДУЩИЙ,
КРОВАВОЙ ЖЕРТВЫ ОТ ФЬОРЕНЦЫ ЖДАЛ,
КОГДА КОНЧАЛСЯ МИР ЕЕ ЦВЕТУЩИЙ…

Лэнгдон переместил взгляд с моста на темные воды, которые его окружали. Прочь на восток, манил к себе одинокий шпиль Палаццо Веккьо.

И хотя Лэнгдон и Сиенна были только на полпути через реку Арно, он не сомневался, что они давно прошли точку невозврата.

На тридцать футов ниже, на булыжниках Понте Веккьо, Вайента с тревогой смотрела на прибывающую толпу, совсем не предполагая, что ее единственное спасение всего лишь за несколько мгновений до этого буквально проплыло мимо над ее головой.

Глава 33

Помощник Ноултон сидел один в своем кабинете глубоко в недрах поставленного на якорь судна Мендасиум, и безуспешно пытался сосредоточиться на работе. С тревожным чувством он вернулся к просмотру видео и уже в течение часа анализировал девятиминутный монолог, который витал где-то между гениальностью и безумием.

Ноултон быстро вернулся к началу в поисках любой подсказки, которую он, возможно, пропустил. Он прокрутил мимо затопленную табличку … мимо свободно плавающую оболочку с темной желто-коричневой жидкостью … и нашел момент, когда появилась тень с клювообразным носом — деформированный силуэт, отразившийся на сочившейся стене пещеры … освещенной мягким красным свечением.

Ноултон слушал приглушенный голос, пытаясь расшифровать сложный язык. Примерно в середине речи, на стене внезапно вырисовывалась большая тень и голос зазвучал громче.

Ад Данте не вымысел … это — пророчество!

Ужасные страдания. Мучительное существование. Это — пейзаж завтрашнего дня.

Человечество, если его не контролировать, функционирует как чума, рак … наша численность, увеличивается с каждым последующим поколением до тех пор, пока земные блага, которые когда-то питали наше достоинство и братство, не сойдут на нет … разоблачая монстров среди нас … борющихся в смертельной схватке, чтобы накормить нашу молодежь.

Это — девять кругов ада Данте.

Вот что нас ждет.

В то время как нас ожидает будущее, подкреплённое неумолимыми расчётами Мальтуса, мы балансируем над первым кругом ада… готовясь рухнуть в бездну быстрее, чем об этом догадывались.

Ноултон остановил видео. Расчёты Мальтуса? Быстрый поиск в интернете вывел его на информацию о видном английском математике и демографе девятнадцатого века по имени Томас Роберт Мальтус, который прославился предсказанием окончательной глобальной катастрофы из-за перенаселения.

В биографии Мальтуса — и это встревожило Ноултона — приводился душераздирающий отрывок из его книги «Опыт о законе народонаселения»:

Темпы роста населения настолько превосходят возможности земли обеспечить средства к существованию человека, что преждевременная смерть в той или иной форме должна посещать род человеческий. Человеческие пороки являются неустанными и действенными правителями в деле уменьшения народонаселения. Они предвестники великой армии разрушения; и зачастую они сами же завершают эту ужасную работу. Но стоит им потерпеть неудачу в этой войне на уничтожение, как болезни, эпидемии, чума и мор надвигаются ужасающим строем и сметают тысячи и десятки тысяч людей. Если и этот успех будет неполным, то огромные и неизбежные природные бедствия подкрадутся нежданно и одним мощным ударом приведут в соответствие уровень народонаселения и мировые пищевые ресурсы.

С колотящимся сердцем Ноултон снова взглянул на стоп-кадр, где застыл силуэт с клювообразным носом.

Когда человечество бесконтрольно, оно ведёт себя подобно раковой опухоли.

Бесконтрольно. Ноултону не понравилось, как это прозвучало.

С неуверенностью он снова запустил видео.

Приглушенный голос продолжал.

Ничего не делать означает приветствовать ад Данте … в тесноте и голоде, погрязнув в Грехе.

И поэтому я смело предпринял действия.

Некоторые отпрянут в ужасе, но всякое спасение имеет цену.

Однажды мир осмыслит красоту моей жертвы.

Ибо я ваше Спасение.

Я Тень.

Я — ворота в Постчеловеческую эру.

Глава 34

Палаццо Веккьо напоминает гигантскую шахматную фигуру. С его прочным четырехугольным фасадом и выступающими прямоугольными зубчатыми стенами, массивное похожее на ладью здание расположено как нельзя лучше, защищая юго-восточный угол площади Синьории.

Необычного вида одиночная башня этого сооружения, устремлённая ввысь из огороженного квадратом крепостных стен центра, вырисовывается на фоне неба характерным силуэтом и стала неподражаемым символом Флоренции.

Построенное как могущественное место для заседаний итальянского правительства, здание предлагает прибывающим посетителям пугающее множество мужских скульптур. Мускулистый Нептун Амманнати стоит обнаженным на четырех морских коньках, символизируя господство Флоренции в море. Точная копия Давида Микеланджело — возможно наиболее известная в мире обнаженная мужская фигура — стоит во всей красе у входа во дворец. К Давиду присоединяются Геркулес и Какус — две наиболее мощные обнаженные мужские скульптуры — кто, совместно с массой сатиров Нептуна, увеличивает до дюжины общее количество выставленных пенисов, которые приветствуют посетителей дворца.

Обычно посещения Лэнгдоном Палаццо Веккьо начинались здесь на площади Синьории, которая, несмотря на изобилие фаллосов, всегда была одной из его любимых площадей во всей Европе. Ни одно посещение площади не обходилось без потягивания кофе эспрессо в кафе Rivoire, сопровождаемом посещением львов Медичи в Лоджии Ланци — открытой галерее скульптуры на площади.

Сегодня, однако, Лэнгдон и его спутница запланировали войти в Палаццо Веккьо через Коридор Вазари, как, возможно, в свое время делали герцоги Медичи — обход известной галереи Уфицци и движение по коридору, извивающемуся над мостами, дорогами, и через здания, привело непосредственно в сердце старого дворца. До сих пор они не слышали звука шагов за собой, но Лэнгдон все еще с тревогой стремился выйти из коридора.

А теперь мы пришли, понял Лэнгдон, увидев перед собой тяжелую деревянную дверь. Вход в старый дворец.

Дверь, несмотря на прочный запорный механизм, была оборудована горизонтальным засовом, который обеспечивал возможность запасного выхода, не позволяя никому войти с обратной стороны от входа в коридор Вазари без карточки-ключа.

Лэнгдон приложил ухо к двери и прислушался. Ничего не услышав с другой стороны, он положил руки на засов и мягко надавил.

Замок щелкнул.

Когда деревянная дверь заскрипела, приоткрывшись на несколько дюймов, Лэнгдон всмотрелся в пространство за ее пределами. Маленький альков. Пусто. Тихо.

С маленьким вздохом облегчения Лэнгдон ступил внутрь и знаком показал Сиенне следовать за ним.

Мы внутри.

Стоя в тихом алькове где-то в Палаццо Веккьо, Лэнгдон улучил момент и попытался сориентироваться. Перед ними перпендикулярно к алькову располагался длинный коридор. С левой стороны, на расстоянии от них эхом по коридору разносились голоса, спокойные и веселые. Палаццо Веккьо, во многом был похож на Здание Капитолия в Соединенных Штатах, был и достопримечательностью и правительственным офисом. В этот час голоса, которые они слышали, наиболее вероятно принадлежали гражданским сотрудникам, которые суетились, входя и выходя из офисов, и готовились к рабочему дню.

Лэнгдон и Сиенна медленно двинулись в направлении коридора и выглянули из-за угла. Конечно же, в конце коридора был атриум, в котором приблизительно дюжина правительственных сотрудников рассредоточились вокруг, потягивая утренний эспрессо и беседуя с коллегами перед работой.

— Фреска Вазари, — прошептала Сиенна, — ты сказал, что она находится в Зале Пятисот?

Лэнгдон кивнул и указал через переполненный атриум на портик, который открывал вход в каменный зал. — К сожалению, надо пройти через этот атриум.

— Ты уверен?

Лэнгдон кивнул. — Нам никогда не удастся пройти незамеченными.

— Они — государственные служащие. Мы им не интересны. Просто иди как будто имеешь к этому отношение.

Сиенна потянулась и мягко поправила пиджак Лэнгдона от Бриони и его воротник. — Ты выглядишь очень солидно, Роберт. — Она одарила его скромной улыбкой, привела в порядок собственный свитер и отправилась вперед.

Лэнгдон поспешил за нею, они оба целеустремленно шагали к атриуму. Когда они вошли туда, Сиенна начала говорить с ним на быстром итальянском — что-то о субсидиях фермерам — неистово жестикулируя во время разговора. Они придерживались внешней стены, держась на расстоянии от других. К изумлению Лэнгдона ни один сотрудник не обратил на них никакого внимания.

Когда атриум был позади, они быстро направились в коридор. Лэнгдон вспомнил шекспировскую театральную афишу. Озорной Пак. — Ты — настоящая актриса, — прошептал он.

— Мне уже доводилось играть, — машинально ответила она до странности далёким голосом.

Еще раз Лэнгдон почувствовал, что в прошлом этой молодой женщины было больше душевной боли, чем он себе представлял, и он испытал нарастающее чувство раскаяния в том, что впутал ее в эту передрягу. Он напомнил себе, что единственный выход в такой ситуации — просто пережить это.

Продолжай двигаться через туннель … и молись выйти к свету.

Когда они приблизились к галерее, Лэнгдон с облегчением понял, что с его памятью все в порядке. На маленькой табличке со стрелкой на углу была указующая надпись: SALONE DEI CINQUECENTO(ит.). Зал Пятисот, подумал Лэнгдон, гадая, какие ответы их там ожидали. Правду можно увидеть только глазами смерти. Что это могло значить?

— Возможно, помещение пока заперто, — предупредил Лэнгдон, когда они подошли к углу. Хотя Зал пятисот обычно посещают туристы, дворец в то утро ещё не был для них открыт.

— Ты слышишь это? — спросила Сиенна, резко останавливаясь.

Лэнгдон слышал. Из-за самого угла раздавалось громкое жужжание. Успокойте меня, что это не комнатный беспилотник. Лэнгдон осторожно выглянул за угол портика. В трёх десятках метров была на удивление простая деревянная дверь, которая вела в Зал пятисот. К досаде, прямо перед ними тучный хранитель музея вымученными кругами толкал перед собой электрополотёр.

Привратник.

Внимание Лэнгдона привлекли три знака на пластмассовой табличке у двери. Доступные к расшифровке куда менее опытному специалисту по символике, это были общеизвестные перечёркнутая видеокамера, перечёркнутая чашка и ещё парочка угловатых фигур — мужчины и женщины.

Лэнгдон взял инициативу на себя, быстрым шагом направившись к хранителю и перейдя на трусцу по мере приближения. Сиенна бросилась за ним, чтобы поддержать.

Хранитель посмотрел с удивлением. — Господа?! — И протянул руки, чтобы остановить Лэнгдона и Сиенну.

Лэнгдон с усилием улыбнулся мужчине — скорее, даже, сморщился — и указал на знаки у двери. — Туалет (ит.), — произнёс он сдавленным голосом. Это не было вопросом.

Хранитель музея мгновение поколебался, собираясь отказать им в просьбе, но в конце концов, видя, как Лэнгдон изображает перед ним недомогание, сочувственно кивнул и дал им знак проходить.

Когда они достигли двери, Лэнгдон быстро подмигнул Сиенне. — Сочувствие — универсальный язык.

Глава 35

Когда-то Зал Пятисот был самым большим залом в мире. Он был построен в 1494 году, чтобы предоставить зал для заседаний всему Consiglio Maggiore — Великому Совету республики ровно для пятисот участников — из чего зал почерпнул свое название. Несколько лет спустя, по воле Козимо I, зал был отремонтирован и существенно увеличен. Козимо I, самый влиятельный человек в Италии, выбрал в качестве куратора и архитектора проекта великого Джорджио Вазари.

Проявив исключительную изобретательность, Вазари заметно приподнял имевшуюся крышу, позволив естественному свету проникать внутрь через высоко расположенные фрамуги с четырёх строн помещения, что создавало элегантно организованное пространство для демонстрации лучших во Флоренции образцов архитектуры, скульптуры и живописи.

Пол этой комнаты всегда притягивал взгляд Лэнгдона, мгновенно сообщая, что это было необычное помещение. Каменный паркет малинового цвета, покрытый черной сеткой, придавал двадцати тысячам квадратных футов пространства атмосферу солидности, глубины и баланса.

Лэнгдон медленно перевел взгляд на дальнюю стену комнаты, где шесть динамических скульптур — Подвиги Геракла — были выстроены вдоль стены как боевая фаланга. Лэнгдон намеренно проигнорировал неоднократно опороченных Геракла и Диомеда, чьи обнаженные тела слились в нелепом поединке, включавшем в себя креативное «сжатие пениса», которое всегда вызывало у Лэнгдона раздражение.

Гораздо приятней на вид была захватывающая скульптура Микеланджело «Дух свободы», стоявшая справа и возвышающаяся в центральной нише южной стены. Высотой почти девять футов скульптура предназначалась для гробницы ультраконсервативного Папы Юлия II — Папы Ужасного (ит.) — правление которого Лэнгдон всегда считал ироничным, учитывая точку зрения Ватикана на гомосексуализм. Статуя изображала Томмазо Кавальери, молодого человека, в которого Микеланджело был влюблен большую часть своей жизни и которому посвятил более трехсот сонетов.

— Не могу поверить, что никогда не бывала здесь, — прошептала Сиенна рядом, ее голос внезапно стал спокойным и почтительным. — Так … красиво.

Лэнгдон кивнул, вспоминая свой первый визит в эту комнату — по случаю грандиозного концерта классической музыки с участием всемирно известной пианистки Мариель Кеймель. Хотя этот большой зал первоначально был предназначен для частных политических встреч и аудиенций великого герцога, сейчас в нем чаще выступали известные музыканты, лекторы и проводились торжественные ужины — от историка искусств Маурицио Серачини до усеянного звездами, черно-белого праздничного открытия Музея Гуччи. Лэнгдон иногда задумывался, как бы себя чувствовал Козимо в своем строгом частном зале вместе с директорами и моделями.

Теперь Лэнгдон поднял глаза на огромные фрески, украшающие стены. Их невероятная история содержала в себе неудачную экспериментальную технику живописи Леонардо да Винчи, результатами которой стал «разрушающийся шедевр». Здесь также находилось художественное «сражение», возглавленное Пьером Содерини и Макиавелли, которые столкнули друг с другом двух титанов эпохи возрождения — Микеланджело и Леонардо — командуя ими в создании фресок на противоположных стенах той же комнаты.

Сегодня, однако, Лэнгдон больше интересовался другой исторической загадкой зала.

Ищи и найдешь(ит.).

— Какую из них написал Вазари? — спросила Сиенна, просматривая фрески.

— Почти все, — ответил Лэнгдон, зная, что во время реконструкции зала Вазари и его помощники перекрасили почти все в нем, от оригинальных стенных фресок до тридцати девяти кессонных панелей, украшающих его знаменитый «подвесной» потолок.

— Но эта фреска там, — сказал Лэнгдон, указывая на картину вдалеке справа, — та, на которую мы пришли посмотреть — «Битва при Марчиано» Вазари.

Сцена военного сражения была безусловно огромной — почти 17 метров в длину и высотой почти в три раза больше. Картина выполнена в кирпичных оттенках коричневого и зеленого цвета — внушительная панорама солдат, лошадей, копий и знамен, вступивших в битву на широком холме.

— Вазари, Вазари, — прошептала Сиенна. — И в ней где-то спрятано его секретное сообщение?

Кивнув, Лэнгдон искоса посмотрел на верхнюю часть огромной фрески, пытаясь найти нужный зеленый флаг, на котором Вазари изобразил свое мистическое послание — CERCA TROVA. — Его почти невозможно разглядеть отсюда без бинокля, — сказал Лэнгдон, добавив, — но в верхней части середины фрески, если ты посмотришь чуть ниже двух фермерских домов на склоне холма, увидишь крошечный зеленый флаг и…

— Я вижу надпись! — сказала Сиенна, указывая на сектор в правом верхнем углу, точно в нужном месте.

Лэнгдон бы хотел иметь молодые зоркие глаза.

Вдвоем они подошли ближе к возвышающейся фреске, и Лэнгдон смотрел на ее великолепие. Наконец, они были здесь. Единственной проблемой было то, что теперь Лэнгдон не был уверен, почему они были здесь. Несколько долгих секунд он стоял в молчании, уставившись на детали шедевра Вазари.

Если я потерплю неудачу…то повсюду будет смерть.

Позади них со скрипом открылась дверь, из-за которой выглянул нерешительный хранитель с полотером в руках. Сиенна дружелюбно помахала ему. Хранитель секунду посмотрел на них, затем закрыл дверь.

— У нас не так много времени, Роберт. — Тебе нужно подумать. Эта фреска тебе о чём-нибудь говорит? Хоть о чём-то напоминает?

Лэнгдон внимательно разглядывал хаотичные сцены сражений, расположенные над ними.

Правду можно увидеть только глазами смерти.

Лэнгдон предположил, что на фреске есть труп, мертвые глаза которого смотрят на какую-то другую подсказку на картине…или, возможно, даже на что-то в комнате. К сожалению, Лэнгдон понимал, что на фреске дюжины таких тел, ни одно из которых не заслуживает особого внимания, даже с глазами направленными куда угодно.

Можно ли увидеть правду только глазами смерти?

Он попытался в воображении нарисовать соединительные линии между трупами, надеясь, что получится фигура, но ничего не получалось.

Голова Лэнгдона снова запульсировала, когда он отчаянно погрузился в глубины своей памяти. Где-то там, седоволосая женщина продолжала шептать: «Ищи и найдешь».

— Найдешь что? — Лэнгдону хотелось кричать.

Он заставил себя закрыть глаза и медленно выдохнуть. Он покрутил плечами несколько раз и попытался освободиться от всех сознательных мыслей, надеясь на интуицию.

Очень жаль. (англ. Very sorry).

Вазари.

Cerca trova.

Правду можно увидеть только глазами смерти.

Он изнанкой чувствовал, что точно находится в нужном месте. И хотя толком не знал, зачем, у него было ясное ощущение, что он в двух шагах от того, чтобы найти то, зачем он сюда пришёл.

Агент Брюдер уставился рассеянным взглядом на красные бархатные панталоны с туникой на музейном стенде и еле слышно проклинал всё. Его группа наблюдения и захвата обшарила всю галерею костюмов, а Лэнгдон с Сиенной всё никак не находились.

Тоже мне, группа наблюдения и захвата, злобно подумал он. С каких это пор ГНЗ обводят вокруг пальца преподаватели колледжей? Куда чёрт возьми, они делись?!

— Все выходы перекрыты, — уверял один из его людей. — Им негде больше быть, как оставаться в Садах.

Хотя это и выглядело логичным, Брюдера донимало ощущение, что Лэнгдон с Сиенной нашли какой-то другой выход.

— Снова запускайте вертолёт наблюдения, — резко скомандовал Брюдер. — И скажите местным властям расширить зону поиска за пределами стен. — Будь оно всё проклято!

Когда его люди бросились исполнять, Брюдер схватил телефон и позвонил главному. — Это Брюдер, — сказал он. — Боюсь, у нас серьёзная проблема. Точнее, их несколько.

Глава 36

Правду можно увидеть только глазами смерти.

Сиена повторила себе слова, продолжая осматривать каждый дюйм жестокой сцены сражения Вазари, надеясь что-нибудь заметить.

Она видела глаза смерти повсюду.

Какие из них мы ищем?

Она размышляла, относятся ли глаза смерти к гниющим трупам, распространившим по всей Европе Черную Смерть.

По крайней мере, это объяснило бы маску чумы…

Ни с того, ни с сего Сиенне пришла на ум детская считалка:


У розочек кольца.
В карманах цветы.
Пепелящее солнце.
Тихо падаешь ты.

Когда-то в Англии школьницей ей нравилось произносить этот стишок, пока ей не сказали, что он из времен великой чумы в Лондоне — 1665 года. Полагают, что розочками названы прыщи на коже, вокруг которых образовывались кольца, указывавшие, что человек заразился. Заболевшие обычно набивали карманы мелкими цветочками, пытаясь заглушить запах разложения собственного тела, как и вонь, стоявшую в городе, где ежедневно умирали сотни жертв чумы, тела которых затем сжигались. Отсюда «испепеление» и «падение».

— За любовь Господа, — внезапно выпалил Лэнгдон, повернувшись к противоположной стене.

Сиенна присмотрелась. — Что-то не так?

— Так назывался предмет живописи, который здесь раньше выставлялся. «Во имя любви Господней».

Сиенна в недоумении наблюдала, как Лэнгдон спешно пересек комнату в направлении маленькой стеклянной двери и попытался ее открыть. Он прислонился лицом к стеклу, сложив руки в виде чаши вокруг глаз, и заглянул внутрь.

Что бы Лэнгдон не искал, Сиенна надеялась, что он поторопится; только что вновь появился хранитель, на этот раз его подозрение усилилось при виде Лэнгдона, разгуливающего по комнате и подглядывающего в закрытую дверь.

Сиенна добродушно помахала хранителю ручкой, но мужчина пристально окинул её холодным взглядом и затем скрылся.

Студиоло.

Уютная крошечная комната без окон была расположена за стеклянной дверью, точно напротив скрытых слов cerca trova в Зале Пятисот. Спланированная Вазари, как секретный кабинет для Франческо I, прямоугольная Студиоло поднималась к округлому, сводчатому потолку, который дарил ощущение, что находишься внутри огромного сундука с сокровищами.

Интерьер подобающе сиял предметами красоты. Стены и потолок украшали более тридцати редких картин, висящиее так близко друг к другу, что практически не оставляли свободного места на стене. «Падение Икара»…«Аллегория человеческой жизни»…«Прометей получает от Природы сверкающий камень».

Лэнгдон заглянул через стекло в поражающее воображение помещение и прошептал про себя: — Глаза смерти.

Лэнгдон впервые побывал в Студиоло во время частного тура потайных ходов несколько лет назад и был поражен таким богатством скрытых дверей, лестниц и проходов, изрешетивших палаццо, включая несколько спрятанных за картинами в Студиоло.

Однако, потайные ходы не интересовали Лэнгдона. Вместо этого он вспомнил о смелом произведении современного искусства, которое он однажды здесь увидел — «За любовь Господа» — неоднозначное изделие Дэмьена Херста, вызвавшее бурю негодования, когда было выставлено внутри великого «Студиоло» Вазари.

Выполненный в натуральную величину череп человека из цельной платины был полностью покрыт более чем восемью тысячами сверкающих, аккуратно выложенных бриллиантов. Эффект был поразительным. Пустые глазницы черепа излучали свет и энергию, создавая тревожное совмещение противоположных символов — жизни и смерти…красоты и ужаса. Хотя бриллиантовый череп Херста уже давно был убран из Студиоло, воспоминание о нем натолкнуло Лэнгдона на одну мысль.

Глаза смерти, вспомнил он. Череп явно подходит под это, правда?

Тема черепов постоянно повторялась в произведении «Ад» Данте. Наиболее известная — это жестокое наказание графа Уголино в самом нижнем кругу ада, где он был приговорен вечно грызть череп порочного архиепископа.

Так что, нам череп искать?

Лэнгдон знал, что загадочный Студиоло был построен по примеру «кунсткамеры». Почти все картины в нем держались на незаметных петлях, образуя потайные стенные шкафы, в которых герцог хранил различные, интересующие его, предметы — редкие образцы минералов, красивые перья, прекрасную окаменелую ракушку наутилуса и даже, как утверждают, берцовую кость монаха, украшенную измельченным вручную серебром.

К сожалению, Лэнгдон подозревал, что все предметы из шкафов уже давно убраны, и он никогда не слышал о каком-либо черепе, выставленном здесь, кроме произведения Херста.

Его мысли прервал громкий хлопок дверью на другой стороне зала. Оживленные щелкающие звуки шагов спешно приближались через выставочный зал.

— Синьор, — послышался разгневанный голос. — Этот зал закрыт! (ит.)

Лэнгдон обернулся и увидел идущую к нему служительницу музея. Невысокая, с короткими каштановыми волосами, она явно была ещё и беременна. Она решительно направлялась к ним, постукивая пальцем по часам и что-то выкрикивая о том, что зал пока закрыт. Когда подошла, встретилась взглядом с Лэнгдоном и тут же отшатнулась, прикрыв рукой рот от потрясения.

— Профессор Лэнгдон! — воскликнула она со смущённым видом. — Извините меня! Не знала, что вы здесь. С возвращением!

Лэнгдон замер.

Он был совершенно уверен, что этой женщины никогда в жизни не видел.

Глава 37

— Еле узнала вас, профессор! — восторженно заговорила женщина по-английски с акцентом, приближаясь к Лэнгдону. — Из-за вашего костюма. — Она искренне улыбнулась и одобряюще кивнула, глядя на костюм от Бриони на Лэнгдоне. — Такой шикарный. Вы прямо как итальянец.

Губы Лэнгдона совсем высохли, но он смог вежливо улыбнуться присоединившейся к ним женщине. — Доброе…утро, — запнулся он. — Как вы?

Она засмеялась, поддерживая свой живот. — Совсем без сил. Маленькая Каталина толкалась всю ночь. — Женщина озадаченно осмотрела комнату. — Дуомино не говорил, что вы вернетесь сегодня. Он ведь с вами?

Дуомино? Лэнгдон понятия не имел о чем она.

Женщина, видимо, заметила его замешательство и успокаивающе хихикнула. — Все в порядке, все во Флоренции его так называют. Он не против. — Она осмотрелась вокруг. — Это он впустил вас?

— Да, он, — сказала Сиенна, подходя с другой стороны зала, — но у него встреча за завтраком. Он сказал, что вы не будете против, если мы останемся, чтобы осмотреться. — Сиенна с энтузиазмом протянула руку. — Я — Сиенна. Сестра Роберта.

Женщина более чем официально пожала руку Сиенне. — Я — Марта Альварес. А вам повезло — иметь в качестве личного гида профессора Лэнгдона.

— Да, — Сиенна закатила глаза, едва скывая свой восторг. — Он такой умный!

Наступила неловкая пауза, пока женщина изучала Сиенну. — Забавно, — сказала она, — Я не вижу семейного сходства. Кроме, возможно, вашего роста.

Лэнгдон почувствовал, что вот-вот все рухнет. Сейчас или никогда.

— Марта, — прервал Лэнгдон, надеясь, что правильно услышал имя, — мне неудобно беспокоить вас, но…я полагаю, вы догадываетесь, зачем я здесь.

— Вообще-то, нет, — ответила она, прищурив глаза. — Я в жизни никогда не догадаюсь, что вы можете здесь делать.

Пульс Лэнгдона участился, наступила неловкая тишина, и он понял, что его афера скоро потерпит полный провал. Неожиданно Марта широко улыбнулась и громко засмеялась.

— Профессор, я же шучу! Конечно же, я догадываюсь, зачем вы здесь. Честно говоря, я не знаю, почему вы находите все это таким увлекательным, но так как вы и Дуомино провели там вчера почти целый час, то предполагаю, что вы вернулись показать это своей сестре?

— Точно… — Он овладел собой. — Все именно так. Я бы с удовольствием показал Сиенне, если это не…затруднит вас.

Марта посмотрела на балкон второго этажа и пожала плечами. — Без проблем. Я как раз сейчас направляюсь наверх.

Сердце Лэнгдона заколотилось, когда он посмотрел на балкон второго этажа в задней части зала. «Я был там вчера вечером?» Он ничего не помнил. Но знал, что балкон, в дополнение к тому, что находился на той же высоте, что и слова cerca trova, также служил входом в музей палаццо, который Лэнгдон посещал, когда был здесь.

Марта уже собралась вести их по залу, но сделала паузу, как будто передумала. — В самом деле, профессор, вы уверены, что не хотите показать вашей любимой сестре что-нибудь менее мрачное?

Лэнгдон не знал как реагировать.

— Мрачное? — спросила Сиенна. — Что же это? Он мне не рассказывал.

Марта скромно улыбнулась и посмотрела на Лэнгдона. — Профессор, вы хотите, что бы я рассказала или вы сделаете это сами?

Лэнгдон тут же использовал свой шанс. — Пожалуйста, Марта, почему бы вам не рассказать ей.

Марта повернулась к Сиенне, теперь она говорила очень медленно. — Я не знаю рассказывал вам брат или нет, но мы поднимаемся в музей, чтобы посмотреть на очень необычную маску.

Глаза Сиенны немного расширились. — Какую маску? Одну из тех уродливых масок чумы, которые носят на карнавалах?

— Почти угадали, — сказала Марта, — но это не маска чумы. Совсем другой вид маски. Так называемая посмертная маска.

Лэнгдон громко выдохнул от такого открытия, и Марта сердито посмотрела на него, явно полагая, что он чрезмерно драматично попытался запугать свою сестру.

— Не слушайте брата, — сказала она. — Посмертные маски были обычной практикой в 1500-х. По сути это просто гипсовый слепок чьего-то лица, сделанный через несколько мгновений после смерти этого человека.

Посмертная маска. Впервые с момента пробуждения во Флоренции все прояснилось. «Ад» Данте…cerca trova…смотреть сквозь глаза смерти. Маска!

Сиенна спросила: — Чье же лицо использовали для слепка маски?

Лэнгдон положил руку на плечо Сиенны и ответил так спокойно, насколько это было возможно. — Известного итальянского поэта. Его звали Данте Алигьери.

Глава 38

Средиземноморское солнце яркими лучами освещало палубу Мендасиума, качавшегося на волнах Адриатики. Чувствуя усталость, хозяин осушил второй стакан виски и безучастно посмотрел в окно своего офиса.

Новости из Флоренции не радовали.

Возможно, это объяснялось тем, что он впервые за очень долгое время принял алкоголь. Однако, он чувствовал себя сбитым с толку и до удивления бессильным … как будто у его судна были неисправны двигатели и оно бесцельно дрейфовало по волнам.

Ощущение было незнакомым для хозяина. В его мире всегда существовал надежный компас — протокол — и он всегда указывал правильный путь. Протокол позволял ему принимать трудные решения, не оглядываясь назад.

По инструкциям следовало отказаться от услуг Вайенты, и хозяин принял это решение без колебаний. Разберусь с ней как только нынешний кризис разрешится.

Существовал протокол, требующий чтобы хозяин знал как можно меньше обо всех его клиентах. Он давно решил, что у Консорциума нет этической ответственности судить их.

Предоставлять услуги.

Доверять клиенту.

Не задавать вопросов.

Подобно директорам большинства компаний, хозяин просто предлагал услуги, рассчитывая, что они будут осуществлены в рамках закона. В конце концов, Вольво не несла ответственности за то, что мамаши учеников носились на скорости по школьной территории, также как и компанию Делл нельзя считать ответственной, если кто-то использовал один из их компьютеров, чтобы взломать банковский счет.

Теперь, когда все запуталось, хозяин проклинал про себя того проверенного агента, который предложил этого клиента Консорциуму.

— Поддержка ему потребуется небольшая, а деньги легкие, — утверждал агент. — Это замечательный человек, светило в своей сфере и необычайно состоятельный. Ему просто нужно исчезнуть на год или два. Он хочет купить какое-то время для уединения, чтобы поработать над важным проектом.

Хозяин согласился без долгих раздумий. Долгосрочная перемена места жительства всегда была легким доходом, а он доверял чутью агента.

Как и ожидалось, эта работа приносила легкие деньги.

То есть, до прошлой недели.

Теперь из-за хаоса, созданного этим человеком, хозяин наматывал круги вокруг бутылки виски и считал дни, когда его обязанности перед этим клиентом закончатся.

На его столе зазвонил телефон, и хозяин увидел, что снизу звонит Ноултон, один из его главных помощников.

— Да, — ответил он.

— Сэр, — начал Ноултон, с выражением неудобства в голосе. — Очень бы не хотелось беспокоить вас этим, но мы завтра должны загрузить видео в СМИ.

— Да, — ответил хозяин. — Оно готово?

— Да, но я подумал, что, может быть, вы захотите предварительно просмотреть его перед закачкой.

Хозяин сделал паузу, озадаченный комментарием. — Видео упоминает наше название или компрометирует нас в некотором роде?

— Нет, сэр, но его содержание вызывает беспокойство. Клиент появляется на экране и говорит…

— Прекрати немедленно, — приказал хозяин, потрясенный, что его старший помощник позволил себе такое вопиющее нарушение протокола. — Содержание несущественно. Что бы там ни говорилось, это видео будет опубликовано, с нашей помощью или без нее. Клиент мог сам легко загрузить его в сеть, но он нанял нас. Он заплатил нам. Он доверяет нам.

— Да, сэр.

— Тебя наняли на работу не в качестве кинокритика, — предостерегал хозяин. — И наняли для выполнения обязательств. Так что, делай свою работу.

Вайента все еще ждала на Понте Веккьо, сканируя своим острым зрением сотни лиц на мосту. Она была внимательна и чувствовала, что Лэнгдон все еще здесь не проходил, но звук беспилотника умолк, очевидно, указывая, что потребность в наблюдении исчезла.

Значит, Брюдер все-таки поймал его.

Она стала невольно оценивать безрадостную перспективу расследования в Консорциуме. Или хуже того.

Вайента снова живо представила себе тех двух агентов, с которыми уже расстались… она никогда больше о них не слышала. Они просто перешли на другую работу, убеждала она себя. Тем не менее, она подумала, не следует ли ей просто уехать и исчезнуть среди холмов Тосканы, и используя свои навыки, начать строить новую жизнь.

Но долго ли я смогу от них скрываться?

Благодаря бесчисленным заданиям она усвоила не понаслышке, что Консорциум устанавливал за тобой наблюдение, и тогда частная жизнь становилась иллюзией. Это был только вопрос времени.

— Неужели моя карьера действительно так закончится? — размышляла она, будучи все еще не готова признать, что ее двенадцатилетний срок пребывания в Консорциуме закончится после серии неудачных провалов. В течение года она бдительно наблюдала за потребностями зеленоглазого клиента Консорциума. Это не моя вина, что он сам себя подтолкнул к смерти… и я, похоже, падаю вместе с ним.

Ее единственный шанс на спасение состоял в том, чтобы одурачить Брюдера … но она знала с самого начала, что у нее мало шансов.

Вчера вечером у меня был шанс, но я потерпела неудачу.

Когда Вайента с неохотой возвратилась к своему мотоциклу, она внезапно услышала звук вдали … знакомое пронзительное жужжание.

Она с недоумением посмотрела наверх. К ее удивлению беспилотник только что вновь поднялся в воздух, на сей раз около самого дальнего конца Дворца Питти. Вайента наблюдала, как крошечный аппарат делал отчаянные круги над дворцом.

Появление дрона могло значить только одно.

Они все еще не поймали Лэнгдона.

Где он, черт возьми?

Пронзительный звук наверху заставил доктора Элизабет Сински очнуться. Беспилотник снова взлетел? Но я думала …

Она переместилась на заднем сиденье фургона, где тот же самый молодой агент все еще сидел около нее. Она снова закрыла глаза, борясь с болью и тошнотой. Впрочем, главным образом, она боролась со страхом.

Время истекает.

И хотя ее враг покончил жизнь самоубийством, она все еще видела в своих снах его силуэт, читающий лекции в темном зале Совета по Международным отношениям.

Кто-нибудь обязательно предпримет смелые действия, объявил он, сверкая зелеными глазами. Если не мы, то кто? Если не сейчас, то когда?

Элизабет знала, что у нее был шанс и ей следовало остановить его прямо тогда. Она никогда не забудет, как умчалась с той встречи и исчезла в лимузине, направляясь через Манхэттен в международный аэропорт имени Джона Кеннеди. В стремлении узнать, кто черт возьми этот маньяк, она вытащила свой сотовый телефон, чтобы посмотреть на неожиданный снимок, который успела тогда сделать.

Когда она увидела фотографию, то громко выдохнула. Доктор Элизабет Сински точно знала, кто этот человек. Хорошие новости состояли в том, что за ним будет очень легко следить. Дурные — в том, что он был гением в своей области — он принял решение быть весьма опасным человеком.

Ничто не является более творческим … и более разрушительным, чем … блестящий ум с определенной целью.

Через тридцать минут по прибытии в аэропорт, она позвонила в свой офис и разместила фамилию этого человека в биотеррористических списках наблюдения всех соответствующих агентств на земле — ЦРУ, Центров по контролю и профилактике заболеваний США, Европейского центра по профилактике и контролю над заболеваемостью и всех их дочерних организаций во всем мире.

Это — все, что я могу сделать, пока не вернусь в Женеву, подумала она.

Усталая, она подошла к стойке регистрации со своим небольшим чемоданом и вручила представителю авиакомпании свой паспорт и билет.

— О, доктор Сински, — сказала служащая с улыбкой. — Очень приятный джентльмен оставил для вас сообщение.

— Простите? — Элизабет не предполагала, что кто-то имел доступ к информации о ее полете.

— Такой высокий, — сказала служащая, — с зелеными глазами.

Элизабет буквально уронила свою сумку. Он здесь? Как?! Она обернулась, оглядываясь на лица позади себя.

— Он уже уехал, — сказала сотрудница, — но он просил передать вам это. — Она вручила Элизабет сложенный лист бумаги.

Дрожа, Элизабет развернула бумагу и прочитала написанную от руки записку.

Это была известная цитата из работы Данте Алигьери.

«Самые жаркие уголки в аду оставлены для тех,

кто сохраняет свой нейтралитет во времена величайших нравственных переломов.»

Глава 39

Марта Альварес устало посмотрела на крутую лестницу, которая вела из Зала Пятисот в музей второго этажа.

— Я смогу(ит.), — сказала она себе. — Я сделаю это.

Как администратор по искусству и культуре в Палаццо Веккьо, Марта поднималась по этой лестнице бесчисленное множество раз, но с некоторых пор, будучи беременной более чем на восьмом месяце, она считала этот подъем слишком уж обременительным.

— Марта, может быть нам лучше поехать на лифте? — Роберт Лэнгдон выглядел озабоченным и показал жестом на маленький служебный лифт поблизости, который во дворце установили для посетителей с ограниченными возможностями.

Марта улыбнулась с благодарностью, но покачала головой. — Как я говорила тебе вчера вечером, мой доктор говорит, что разминка полезна для ребенка. Кроме того, профессор, я знаю, что вы боитесь замкнутого пространства.

Лэнгдон, казалось, был сильно поражен ее комментарием. — Ах, да. Я забыл, что упоминал об этом.

Забыл, что он упоминал это? Марта удивилась. Это было меньше чем полдня назад, и мы обсуждали в подробностях случай из детства, который стал причиной страха.

Вчера вечером, пока болезненно тучный спутник Лэнгдона, Дуомино, поднимался на лифте, Лэнгдон сопровождал Марту пешком. В пути Лэнгдон поделился с нею ярким воспоминанием, как в детстве попал в заброшенный колодец, что заставило его почувствовать почти изнурительный страх перед ограниченным пространством.

Сейчас младшая сестра Лэнгдона шла впереди и ее светлый «конский хвостик» болтался за ее спиной. Лэнгдон и Марта постепенно поднимались, несколько раз делая остановки, чтобы она могла отдышаться. — Я удивлена, что вы снова хотите увидеть маску, — сказала она. — Если говорить обо всех экспонатах во Флоренции, эта вещица кажется наименее интересной.

Лэнгдон уклончиво пожал плечами. — Я вернулся, главным образом, чтобы Сиенна увидела маску. Спасибо, между прочим, что снова позволили нам войти.

— Конечно.

Репутации Лэнгдона было вполне достаточно вчера вечером, и это убедило Марту открыть для него галерею. Но факт, что он был в сопровождении Дуомино означал, что у нее действительно не было выбора.

Игнацио Бузони — человек, известный как Дуомино — был чем-то вроде знаменитости в культурном мире Флоренции. Давний директор музея Домского собора, Игнацио курировал все аспекты самого видного исторического места Флоренции — Дуомо — массивный, красно-куполообразный собор, который доминировал и над историей и над горизонтом Флоренции. Его страсть к архитектурному памятнику, масса тела почти в четыреста фунтов и постоянно красное лицо, обусловили появление добродушного прозвища Дуомино — «небольшой купол.»

Марта не знала, каким образом Лэнгдон познакомился с Дуомино, но тот накануне вечером позвонил ей и сказал, что хочет привести посетителя посмотреть в частном порядке посмертную маску Данте. Когда оказалось, что тот загадочный посетитель — известный американский специалист по символике, искусствовед-историк Роберт Лэнгдон, Марту воодушевила возможность сопроводить этих двух видных людей в галерею палаццо.

Теперь, когда они достигли вершины лестницы, Марта положила руки на бедра, глубоко дыша. Сиена была уже почти около перил балкона, глядя вниз на Зал Пятисот.

— Моя любимая точка просмотра зала, — Марта задыхалась. — Ты получаешь совершенно другую точку зрения на фрески. Я предполагаю, что ваш брат рассказывал о таинственном сообщении, скрытом в одной из фресок? — Она указала.

Сиенна с энтузиазмом кивнула.

Пока Лэнгдон пристально осматривал зал, Марта наблюдала за ним. В свете окон бельэтажа она не могла не заметить, что Лэнгдон выглядел не так замечательно, как вчера вечером. Ей понравился его новый костюм, но он был небритым, и его лицо казалось бледным и утомленным. Кроме того, его волосы, которые вчера вечером были густыми и пышными, выглядели спутанными этим утром, как будто ему необходимо было принять душ.

Марта вернулась к фреске прежде, чем он поймал ее пристальный взгляд. — Мы стоим почти на той высоте, где написаны слова cerca trova, — сказала Марта. — Можно увидеть слова невооруженным глазом.

Сестра Лэнгдона, казалось, была равнодушна к фреске. — Раскажите мне о посмертной маске Данте. Почему она именно здесь, в Палаццо Веккьо?

Что брат, что сестра, подумала Марта с тихим неудовольствием, всё ещё недоумевая, чем их тах увлекла эта маска. С другой стороны, история с маской Данте была странной, особенно, с учётом недавних событий, и не один Лэнгдон проявил к ней почти маниакальный интерес. — Так расскажите мне, что вы знаете о Данте?

Очаровательная молодая блондинка пожала плечами. — Только то, что все в школе проходят. Данте — итальянский поэт, известный, прежде всего, тем, что написал «Божественную комедию», в которой описывается воображаемое путешествие в ад.

— Отчасти верно, — ответила Марта. — В своей поэме Данте в конечном счёте выходит из ада, следует в чистилище и в конце концов попадает в рай. Если когда-нибудь прочтёте «Божественную комедию», то увидите, что его путешествие делится на три части — ад, чистилище и рай. — Марта жестом показала им идти вслед за ней по балкону ко входу в музей. — Однако, причина, по которой маска находится в Палаццо Веккьо, с «Божественной комедией» никак не связана. Она связана с реальной жизнью. Данте жил во Флоренции и любил её так, как только можно вообще любить какой-нибудь город. Он был очень знаменитым и влиятельным флорентийцем, но в системе политической власти был раскол, а Данте поддержал не ту сторону, и его за это выслали — выставили за пределы городских стен и запретили ему когда-либо возвращаться.

Марта остановилась, чтобы отдышаться, когда они приблизились к входу музея. Она снова положила руки на бедра, отклонилась назад и продолжала говорить. — Некоторые люди утверждают, что изгнание Данте — причина, по которой его посмертная маска выглядит настолько печальной, но у меня есть другая теория. Я в некотором роде романтик, и думаю, что печальное лицо больше имеет отношение к женщине по имени Беатриче. Видите ли, Данте всю свою жизнь отчаянно любил молодую женщину по имени Беатриче Портинари. Но к сожалению, Беатриче вышла замуж за другого человека, который считал, что Данте должен жить не только без своей любимой Флоренции, но также и без женщины, которую он так глубоко любил. Его любовь к Беатриче стала центральной темой в Божественной Комедии.

— Интересно, — сказала Сиенна тоном, по которому ясно было, что она совсем не слушала. — И всё же, я так и не уяснила себе, ну почему посмертную маску хранят здесь, в палаццо?

Марта сочла настойчивость молодой женщины необычной и граничащей с невежливостью. — Так вот, — продолжала она, продвигаясь вперед, — когда умер Данте, ему все еще был запрещен въезд во Флоренцию, и его тело было похоронено в Равенне. Но учитывая, что его настоящая любовь, Беатриче, была похоронена во Флоренции, и что Данте так любил Флоренцию, возвращение его посмертной маски сюда можно воспринимать как дань памяти этому человеку.

— Понятно, — сказала Сиенна. — А почему выбрали конкретно это здание?

— Палаццо Веккьо — старейший символ Флоренции и во времена Данте он был в самом центре города. К тому же, в соборе есть знаменитая картина с изображением Данте, изгнанного и стоящего за пределами городских стен, причем на фоне виднеется любимая им башня палаццо. Во всяком случае, сохраняя маску здесь, мы ощущаем, будто Данте, наконец, позволили вернуться домой.

— Это хорошо, — сказала Сиенна, казалось она была удовлетворена. — Спасибо.

Марта подошла к двери музея и постучала три раза. — Это я, Марта! С добрым утром!

Связка ключей загрохотала внутри и дверь открылась. Пожилой охраннник устало улыбнулся ей и проверил часы. — ? un po’ presto(ит.), — сказал он с улыбкой. Немного рановато.

В оправдание, Марта показала жестом на Лэнгдона, и охранник тут же просиял. — Синьор! С возвращением! (ит.) Снова рад вас видеть!

— Спасибо(ит.), — ответил Лэнгдон дружелюбно, когда охранник жестом указал им всем зайти внутрь.

Они прошли через небольшое фойе, где охранник отключил систему обеспечения безопасности и затем открыл вторую, более тяжелую дверь. Когда дверь распахнулась, он шагнул в сторону, и сделал рукой широкий жест. — Добро пожаловать в музей(ит.)!

Марта благодарно улыбнулась и повела своих гостей внутрь.

Пространство, которое составляло этот музей, было первоначально разработано как правительственные учреждения, которые подразумевали достаточно просторное, широко открытое пространство галереи, это был лабиринт из небольших комнат и коридоров, которые окружали половину здания.

— Посмертная маска Данте за углом, — сказала Марта Сиенне. — Она экспонируется в узком пространстве, называемом коридором(ит.), который является по существу просто проходом между двумя комнатами большего размера. Маска находится в старинном кабинете напротив боковой стены, и остается невидимой, пока вы не подойдете к ней. Поэтому многие посетители проходят мимо маски, даже не замечая ее!

Лэнгдон теперь зашагал быстрее, устремив взор вперед, как будто маска имела некоторую странную власть над ним. Марта подталкивала Сиенну и шептала, — Очевидно, вашего брата не интересуют другие наши экспонаты, но, пока вы здесь, вы не должны пропустить бюст Макиавелли или глобус (лат. «карта мира») в Зале Карт.

Сиенна вежливо кивнула и продолжала идти, глядя прямо перед собой. Марта едва поспевала за ней. Когда они дошли до третьего зала, она немного отстала и в конце концов резко остановилась.

— Профессор? — недоумевая, позвала она. — Может, вы захотите показать сестре… что-то в этой галерее… а потом уже мы посмотрим его маску?

Лэнгдон обернулся с рассеянным видом, будто вернувшись в реальность после какого-то отвлечённого размышления. — Что, простите?

Марта, запыхавшись, указывала на ближайший музейный стенд. — Один из самых ранних… печатных оттисков «Божественной комедии»?

Когда Лэнгдон наконец увидел, что Марта прикасается ко лбу и пытается отдышаться, он огорчился. — Марта, простите меня! Конечно, да, мельком взглянуть на текст было бы замечательно.

Лэнгдон поторопился назад, разрешая Марте отвести их к старинной витррине. Внутри была потрепанная книга в кожаном переплете, открытая на изысканно оформленном титульном листе: Божественная комедия: Данте Алигьери.

— Невероятно, — с удивлением произнёс Лэнгдон. — Я узнаю титульное изображение. Не знал, что у вас есть оригиналы издания Нюмайстера.

Ещё как знали, озадаченно подумала Марта. Я же вам вчера вечером показывала!

— В середине XV века, — сбивчиво объяснял Лэнгдон Сиенне, — Иоганн Нюмайстер впервые издал эту работу печатным способом. Было напечатано семьсот экземпляров, но только с десяток сохранилось до наших дней. Это большая редкость.

Теперь Марте казалось, что Лэнгдон прикидывается, чтобы порисоваться перед младшей сестрой. Профессору явно не шла такая нескромность, ведь в научных кругах у него была иная репутация.

— Этот экземпляр арендован у библиотеки Св. Лаврентия, — Марта решила кое-что предложить. — Если вы с Робертом там не были, вам стоит там побывать. Там шикарная лестница, спроектированная Микеланджело, которая ведёт в первый в мире читальный зал. Раньше книги буквально приковывали к месту, чтобы никто не мог их унести. И разумеется, многие книги существовали в единственом в мире экземпляре.

— Потрясающе, — сказала Сиенна, вглядываясь вглубь музейных залов. — А к маске — сюда идти?

Что за спешка? Марте требовалась минута-другая, чтобы восстановить дыхание. — Да, но вам было бы интересно услышать об этом. — Она указала через альков на маленькую лестницу, которая исчезала где-то на потолке. — Она ведет к смотровой площадке на балках, где вы сможете, собственно говоря, посмотреть сверху на известный подвесной потолок Вазари. Я с удовольствием подожду вас здесь, если вы хотели бы —

— Марта, ну пожалуйста, — вставила Сиенна. — Мне очень хочется увидеть маску. А времени у нас маловато.

Марта озадаченно уставилась на симпатичную, молодую женщину. Ей очень не нравилась новая мода незнакомцев, называющих друг друга по именам. Я — Синьора Альварес, тихо проворчала она. И я делаю вам одолжение.

— Хорошо, Сиенна, — сказала Марта кратко. — Маска прямо вон там.

Марта больше не тратила времени впустую и не предлагала Лэнгдону и его сестре информативные комментарии, пока они пробирались к маске сквозь запутанную анфиладу комнат галереи. Вчера вечером Лэнгдон и Дуомино провели почти полчаса в узком andito, рассматривая маску. Марта, заинтригованная мужским любопытством к экспонату, спросила, связано ли их восхищение так или иначе с необычной серией событий, окружавших маску в прошлом году. Лэнгдон и Дуомино были уклончивы и не дали настоящего ответа.

Теперь, когда они приблизились к andito, Лэнгдон начал объяснять сестре простой процесс создания посмертной маски. Марта была рада слышать совершенно точное описание, в отличие от его липового заявления, что он ранее не видел редкую музейную копию «Божественной Комедии».

— Вскоре после смерти, — описывал Лэнгдон, — покойного выкладывали на стол и смазывали его лицо оливковым маслом. Потом слой влажного гипса затвердевал на коже, покрывая все — рот, нос, веки — от линии волос вниз к шее. После затвердевания, гипс легко снимается и используется в качестве формы, в которую заливают новый гипс. Этот затвердевший гипс превращается в совершенно подробную и точную копию лица покойного. Практика особенно широко применялась для увековечивания облика выдающихся людей и гениев — Данте, Шекспира, Вольтера, Тассо, Китса — им всем сделали посмертные маски.

— Ну наконец-то, мы на месте, — объявила Марта, когда все трое вышли из прохода. Она сделала шаг в сторону и жестом пригласила сестру Лэнгдона зайти первой. — Маска на витрине у стены слева от вас. Только у нас к вам просьба оставаться за пределами ограждения.

— Спасибо. — Сиенна зашла в узкий коридор, подошла к музейному стенду и заглянула внутрь. Глаза у неё тут же расширились и она оглянулась на брата с выражением ужаса на лице.

Такую реакцию Марта видела тысячи раз; посетителей зачастую начинало трясти, и первый взгляд на маску вызывал у них неприятие — мрачное выражение морщинистого лица Данте, его крючковатый нос и закрытые глаза.

Лэнгдон последовал за Сиенной, встал рядом и заглянул в витрину. Он сразу же отстранился, а на лице появилось то же выражение удивления.

Марта простонала: — Ну, это уже слишком (ит.). — Она вошла за ними, и вглядевшись в витрину, также громко выдохнула. — О, Боже мой (ит.)!

Марта Альварес ожидала увидеть знакомую посмертную маску Данте, но вместо этого она увидела только лишь красную атласную обивку витрины и крючок, на котором обычно висела маска.

Марта прикрыла рот рукой и в ужасе уставилась на пустую витрину. Она задышала учащённо и схватилась за один из столбиков ограждения. Наконец, она оторвала взгляд от пустого шкафчика и развернулась в направлении ночных охранников у главного входа.

— Маска Данте! — заорала она как сумасшедшая. — Маска Данте исчезла! (ит.)

Глава 40

Марта Альварес дрожала перед пустым шкафом-витриной. Она надеялась, что тяжесть, распространившаяся вдоль ее живота, была вызвана паникой, а не схватками.

Маска Данте украдена!

Два охранника прибыли по тревоге в andito, увидели пустую витрину и перешли к действию. Один помчался в соседнюю диспетчерскую комнату, чтобы получить доступ к видеозаписи с камеры видеонаблюдения за прошлую ночь, а другой в это время только что закончил звонить в полицию с сообщением о грабеже.

— Полиция будет здесь через двадцать минут! — сказал охранник Марте, как только повесил трубку.

— Venti minuti(ит.)?! — вопрошала она требовательно. Двадцать минут?! — У нас кража одного из самых известных экспонатов!

Охранник объяснил, что большая часть городской полиции в настоящее время занята намного более серьезным делом, и они пытаются найти доступного сотрудника, который бы смог приехать и составить протокол.

— Che cosa potrebbe esserci di pi? grave?!(ит.) — возмущалась она. Что может быть еще серьезней?

Лэнгдон и Сиенна обменялись тревожными взглядами, и Марта ощущала, что ее два гостя страдали от переизбытка чувств. Не удивительно. Они просто зашли взглянуть на маску, а теперь стали свидетелями кражи самого известного экспоната. Вчера вечером, так или иначе, кто-то получил доступ к галерее и украл посмертную маску Данте.

Марта знала, что в музее есть более ценные предметы, которые могли украсть, и попыталась сосчитать, сколько раз ей так везло. А ведь это первая кража за всю историю музея. Я даже не знаю правил поведения в данной ситуации!

Марта внезапно почувствовала слабость, и снова схватилась за одну из стоек.

Оба охранника галереи были озадачены, поскольку они перечислили Марте свои точные действия и события прошлой ночи: Около десяти часов Марта вошла с Дуомино и Лэнгдоном. Некоторое время спустя тройка вышла вместе. Охранники повторно заперли двери, включили сигнализацию, и насколько они знали, никто не входил и не выходил из галереи с того момента.

— Ну не может такого быть! — Тут Марта выругалась по-итальянски. — Когда вчера вечером мы втроём уходили, маска была в шкафчике, так что явно с тех пор кто-то побывал в галерее!

Охранники с недоумённым видом выставили на обозрение свои ладони. — Мы никого не видели! (ит.)

Теперь, когда на подходе была полиция, Марта двинулась в направлении комнаты наблюдения со скоростью, на которую только способно было её тело в состоянии беременности. Лэнгдон и Сиенна машинально последовали за ней.

Видео с камер наблюдения, подумала Марта. Оно уж точно нам покажет, кто здесь был вчера вечером!

Через три квартала, на Понте Веккьо, Вайента двигалась в тени, когда пара полицейских проникла в толпу, опрашивая прохожих с фотографиями Лэнгдона.

Когда полицейские приблизились к Вайенте, у одного из их заревела рация — рутинный сигнал всем постам от диспетчерской службы. Сообщение прозвучало на итальянском языке и было кратким, но Вайента уловила суть: Любой свободный офицер в области Палаццо Веккьо должен доложить об этом и прибыть, чтобы снять показания в музее палаццо.

Офицеры едва шевельнулись, но уши Вайенты навострились.

Музей Палаццо Веккьо?(ит.)

Катастрофа прошлой ночи — фиаско, которое почти разрушило ее карьеру — произошло в переулках недалеко от Палаццо Веккьо.

Полицейский сигнал шел со статическими помехами на итальянском языке и был в основном неразборчивым, за исключением двух слов, которые ясно выделялись: имя Данте Алигьери.

Ее тело немедленно напряглось. Данте Алигьери?! Наверняка это не было совпадением. Она развернулась в направлении Палаццо Веккьо и определила местонахождение его зубчатой башни, возвышающейся над крышами соседних зданий.

Что же произошло в музее? спросила она себя. И когда?!

Если не вдаваться в детали, Ваейнта достаточно долго была оперативным аналитиком и понимала, что совпадения случаются гораздо реже, чем большинство людей может себе представить. Музей Палаццо Веккьо…и Данте? Это как-то связано с Лэнгдоном.

Вайента с самого начала подозревала, что Лэнгдон вернется в старый город. Только это имело смысл — Лэнгдон был прошлой ночью в старом городе, когда все началось.

Сейчас, при свете дня, Вайента хотела знать, вернулся ли Лэнгдон к Палаццо Веккьо, чтобы найти то, что искал. Она была уверена, что он не пересекал мост, ведущий в старыйу город. Существовало множество других мостов, но, казалось, добраться до них пешком, было невозможно.

Она заметила внизу лодку с командой из четырех человек, плывущую по воде под мостом. На корпусе была надпись SOCIET? CANOTTIERI FIRENZE / ФЛОРЕНТИЙСКИЙ КЛУБ ГРЕБЛИ. Отличительные красно-белые весла лодки поднимались и опускались совершенно синхронно.

Может быть Лэнгдон использовал лодку? Это казалось маловероятным, но все же что-то подсказывало ей, что полицейские сводки, касающиеся Палаццо Веккьо, были тем самым сигналом, на который стоит обратить внимание.

— Выключите все камеры, per favore! — закричала женщина на английском с акцентом.

Вайента повернулась и увидела, как вычурный оранжевый помпон болтается на палке, так гид женского пола пыталась провести своих похожих на выводок утят туристов через мост Понте Веккьо.

— Над вами самый большой шедевр Вазари! — воскликнул гид с натренированным энтузиазмом, поднимая помпон в воздух и указывая в направлении наверх.

Вайента прежде не заметила его, но там, казалось, выступало вторым этажом сооружение, которое протянулось вдоль верхушек магазинов как узкая квартира.

— Коридор Вазари, — так называют его путеводители. — Его длина почти километр и он обеспечивал семье Медичи безопасный проход между Дворцом Питти и Палаццо Веккьо.

Глаза Вейенты расширились, когда она направилась в подобное туннелю сооружение. Она слышала о проходе, но очень мало знала о нем.

Он ведет к Палаццо Веккьо?

— Немногие избранные с ВИП-связями, — продолжал гид, — могут получить доступ к коридору даже сегодня. Это — захватывающая картинная галерея, которая простирается полностью от Палаццо Веккьо до северо-восточного угла Садов Боболи.

Все, что потом сказал охранник, Вайента не слышала.

Она тут же бросилась к своему мотоциклу.

Глава 41

Швы на голове Лэнгдона снова запульсировали, когда он и Сиенна вошли в крошечную диспетчерскую с Мартой и двумя охранниками. Тесное пространство было не чем иным как переделанной раздевалкой с множеством жужжащих жестких дисков и компьютерных мониторов. Воздух внутри нагрелся от духоты и пах несвежим сигаретным дымом.

Лэнгдон почувствовал, что стены немедленно сомкнулись вокруг него.

Марта села перед видеомонитором, который уже был включен и показывал зернистое черно-белое изображение andito, снимая над дверью. Отметка времени на экране указывала, что вчерашние видеозаписи датированы серединой утра — точно двадцать четыре часа назад — очевидно непосредственно перед тем, как музей открылся и задолго до прибытия в тот вечер Лэнгдона и таинственного Дуомино.

Охранник быстро прокрутил видео, и Лэнгдон наблюдал, как быстро прибывал поток туристов в andito, перемещаясь в поспешном судорожном движении. С этой точки маска не просматривалась, но было все еще ясно, что она в витрине, поскольку туристы неоднократно останавливались, внимательно рассматривали или фотографировали перед уходом.

Пожалуйста, быстрее, думал Лэнгдон, зная, что полиция шла по их следу. Он размышлял, может ли он и Сиенна просто извиниться и бежать. Но они должны посмотреть это видео: независимо от того, что на этой записи, это поможет ответить на множество вопросов и понять что, черт возьми, происходит.

Видео продолжалось, теперь быстрее, и послеполуденные тени начали заполнять комнату. Туристы входили и выходили, наконец толпы начали редеть, а затем резко исчезли полностью. Судя по отметке, времени прошло 1700 часов, свет в музее погас, и все стихло.

Пять часов вечера. Время закрытия.

— Увеличьте скорость, — распорядилась Марта, наклонившись вперед в своем кресле и глядя на экран.

Охранник проматывал видео, отметка времени быстро менялась, пока внезапно, около десяти вечера в музее вновь не замерцали огни.

Охранник быстро замедлил запись и снова запустил ее на обычной скорости.

Мгновение спустя знакомые очертания беременной Марты Альварес появились на экране. Она шла вслед за Лэнгдоном, который предстал, одетый в похожий на твид Харриса пиджак от Кемберли, густого цвета хаки и его собственные кожаные туфли из кордовской кожи. Он даже увидел мельком свои часы с Микки-Маусом, выглядывающие из-под рукава во время ходьбы.

Это я … до того, как в меня стреляли.

Лэнгдону показалось очень тревожным смотреть на то, что он делал, абсолютно ничего помня об этом. Я был здесь прошлым вечером…и видел посмертную маску? Каким-то образом, между «сейчас» и «тогда» он успел потерять свою одежду, часы Микки Мауса и два дня своей жизни.

По мере просмотра видео они с Сиенной пристроились позади Марты и охранников, чтобы было видно получше. Пошли беззвучные кадры, на которых Лэнгдон с Мартой подходят к музейному стенду и с восхищением разглядывают маску. Пока они этим заняты, дверной проём позади них перекрывает широкая тень, и в кадр попадает болезненно-тучный мужчина. Он в светло-коричневом костюме, с дипломатом и еле вписывается в дверь. Его живот выпирает так, что беременная Марта в сравнении с ним показалась бы стройной.

Лэнгдон сразу узнал мужчину. Игнацио?!

— Это — Игнацио Бузони, — прошептал Лэнгдон на ухо Сиенне. — Директор музея Опера-дель-Дуомо. Я знаком с ним в течение нескольких лет. Только я никогда не слышал, что его называют Дуомино.

— Подходящее прозвище, — тихо ответила Сиенна.

В прошедшие годы Лэнгдон консультировался у Игнацио по находкам, связанным с Домским собором и его историей — он был редким специалистом по базилике — но казалось, посещение Палаццо Веккьо было за пределами полномочий Игнацио. С другой стороны, Игнацио Бузони, будучи влиятельной фигурой в мире флорентийских изящных искусств, вдобавок был энтузиастом и исследователем Данте.

Вполне авторитетный источник информации о посмертной маске Данте.

Снова сосредоточившись на видео, Лэндон увидел, как Марта терпеливо дожидается у задней стены прохода, а они с Игнацио, перегнувшись через ограждение, пытаются как можно ближе разглядеть маску. Пока мужчины занимались её обследованием и обсуждением, время истекало и видно было, как Марта у них за спиной явно посматривает на часы.

Лэнгдон сожалел, что записи наблюдения были без звука. О чём это мы разговариваем с Игнацио? И что ищем?!

Сразу после этого, как видно было на записи, Лэнгдон перешагнул через ограждение и присел перед самым стендом, приблизив лицо к стеклу на расстояние считанных дюймов. Марта тут же вмешалась, явно убеждая его в чём-то, и Лэнгдон с виноватым видом отступил.

— Извините, что я проявила такую строгость, — сказала Марта, снова заглядывая ему через плечо. — Но как я говорила, музейный стенд старинный и очень уязвимый. Владелец маски настаивает на том, чтобы мы не позволяли посетителям заходить за столбики ограждения. Он даже нашему персоналу не позволяет в своё отсутствие отпирать витрину.

Потребовалась пара секунд, чтобы осознать её слова. Владелец маски? Лэнгдон полагал, что маска — собственность музея.

Сиенна тоже выглядела удивленной и немедленно вмешалась. — Значит, музей не владеет маской?

Марта отрицательно покачала головой и перевела взгляд на экран. — Один богатый покровитель предложил нам, что он приобретёт посмертную маску Данте из нашей коллекции и при этом оставит её здесь в постоянной экспозиции. Он предложил почти целое состояние, и мы с радостью согласились.

— Погодите, — сказала Сиенна, — Он заплатил за маску… и позволил вам оставить её у себя?

— Это обычная практика, — пояснил Лэнгдон. — Филантропическое приобретение — один из способов для благотворителей оказать музею крупную материальную поддержку, не регистрируя подарок в форме пожертвования.

— Благотворитель был человек необычный, — сказала Марта. — Подлинный исследователь Данте, и всё же, немного… как бы это сказать… фанатик, что ли?

— Так кто же он? — допытывалась Сиенна; в её обычном тоне сквозило нетерпение.

— Кто? — Марта нахмурилась, вглядываясь в экран. — Ну так вы могли недавно прочесть о нём в новостях — это швейцарский миллиардер Бертран Зобрист.

Лэнгдон весьма смутно припоминал это имя, Сиенна же схватила руку Лэнгдона и сильно её сжала — с таким видом, будто увидела привидение.

— Ну, точно… — запинаясь, заговорила Сиенна, мертвенно побледнев. — Бертран Зобрист. Известный биохимик. В молодости он сделал состояние на патентах в области биологии. — Она остановилась, сглотнув комок в горле. Наклонилась к Лэнгдону и прошептала. — По существу, это Зобрист придумал термин «генное манипулирование».

Лэнгдон понятия не имел о том, что такое «генное манипулирование», но в этом был порочный круг, особенно в свете недавно выплеснувшихся образов, среди которых были чума и смерть. Его интересовало, откуда Сиенна знает так много о Зобристе — от своей начитанности в области медицины… или, может, оттого, что оба они в детстве были вундеркиндами. Может, знающие люди следят за трудами друг друга?

— Впервые я услышала о Зобристе несколько лет назад, — объясняла Сиенна, — когда он сделал в прессе несколько весьма провокационных заявлений о росте народонаселения. — Она остановилась, помрачнев лицом. — Зобрист предложил «уравнение Апокалипсиса от перенаселения».

— Что, извини?

— По сути, это математическое обоснование тому, что население Земли растёт, люди стали жить дольше, а наши природные ресурсы на исходе. Уравнение предсказывает, что при нынешней тенденции развития нет иного исхода, как апокалиптический коллапс человеческого сообщества. Зобрист открыто предсказал, что род человеческий не продержится и одного столетия… если только не произойдет чего-либо вроде массового вымирания. — Сиенна тяжело вздохнула и встретилась взглядом с Лэнгдоном. — Вообще-то, Зобриста уже цитировали, приводя его фразу, что «лучшее, что когда-либо случалось с Европой — это Чёрная смерть.»

Лэнгдон глядел на неё в ужасе. Волосы у него на шее встали дыбом, в сознании вновь вспышкой промелькнул образ маски чумы. Он уже всё утро пытался преодолеть ощущение, что его нынешняя проблема связана с маской чумы… но это ощущение становилось всё более и более навязчивым.

Мнение Бертрана Зобриста о Черной смерти как лучшем, что когда-нибудь произойдет с Европой было, конечно, ужасно, и все же Лэнгдон знал, что многие историки вели хронику долгосрочной социально-экономической выгоды массового вымирания, которое произошло в Европе в 1300-ых. До чумы перенаселенность, голод и экономические трудности определили Средневековье. Внезапное наступление Черной смерти, в то время ужасающей, эффективно «сократило человеческое стадо,» создавая изобилие еды и возможность, которая, согласно многим историкам, была основным катализатором наступления Ренессанса.

Когда Лэнгдон представил себе знак бактериологической опасности на капсуле, в которой была модифицированная карта дантовского ада, его поразила леденящая душу мысль: зловещий минипроектор кто-то ведь соорудил… и Бертран Зобрист — биохимик и фанатичный поклонник Данте — логично теперь предположить, что это мог сделал он.

Основоположник генного манипулирования. Лэнгдон почувствовал, что фрагменты разрезной головоломки теперь укладывались на свои места. К сожалению, общая картина вырисовывалась всё более страшной.

— Промотайте вперёд отсюда, — велела Марта охраннику; похоже, ей хотелось пропустить просмотр на нормальной скорости промежутка времени, когда Лэнгдон с Игнацио Бузони изучали маску — чтобы выяснить, кто же потом проник в музей и похитил её.

Охранник нажал кнопку ускоренного просмотра, и метка времени на экране стала быстро меняться.

Три минуты… шесть минут… восемь минут.

На экране было видно, как Марта стоит позади мужчин, всё чаще меняя положение и пытаясь переместить свой вес, и периодически поглядывает на часы.

— Извините, что мы так долго разговаривали, — сказал Лэнгдон. — Это явно доставило вам неудобства.

— Я сама виновата. — ответила Марта. — Вы оба настаивали, чтобы я пошла домой и вас потом выпустили охранники, но мне это показалось невежливым.

Неожиданно Марта исчезла с экрана. Охранник замедлил видео до нормальной скорости.

— Все правильно, — сказала Марта. — Я помню как ходила в туалетную комнату.

Охранник кивнул и снова потянулся к кнопке ускоренной перемотки вперед, но прежде чем он нажал ее, Марта схватила его за руку. — Подождите!(ит.)

Она подняла голову и в замешательстве уставилась на монитор.

Лэнгдон тоже увидел это. Что за ерунда?!

На экране Лэнгдон только что залез в карман своего твидового пиджака и вытащил пару хирургических перчаток, которые он теперь надевал на руки.

Одновременно, Дуомино встал позади Лэнгдона, всматриваясь в коридор, по которому несколькими мгновениями раньшее с трудом прошла в туалетную комнату Марта. Через минуту тучный человек кивнул Лэнгдону, как будто давая понять, что путь свободен.

Что, черт побери, мы делаем?!

Лэнгдон наблюдал за собой на видео. Его рука в перчатке потянулась, коснулась края дверцы шкафа … и затем, очень осторожно, потянула назад, пока старинный стержень не переместился, и дверь, покачиваясь, медленно не открылась … демонстрируя посмертную маску Данте.

Марта Альварес с испугом вздохнула и поднесла руки к своему лицу.

Разделяя ужас Марты, Лэнгдон наблюдал, абсолютно не веря своим глазам, как он забрался в витрину, аккуратно взял посмертную маску Данте обеими руками и вытащил ее.

— Боже, спаси меня! — вскрикнула Марта, с трудом вставая на ноги и обернувшись лицом к Лэнгдону. — Что он сделал? Почему?

Прежде, чем Лэнгдон смог ответить, один из охранников неожиданно выхватил черную беретту и нацелил пистолет непосредственно в грудь Лэнгдона.

Боже!

Роберт Лэнгдон уставился в упор на дуло пистолета охранника и почувствовал, как крошечная комната сжимается вокруг него. Марта Альварес уже стояла, и сверкая глазами, смотрела на него так, как будто ее предали. Сзади на мониторе, Лэнгдон теперь держал маску на свету и изучал ее.

— Я достал её только посмотреть, — упирался Лэнгдон, уповая на то, чтобы так и оказалось. — Игнацио уверил меня, что вы не стали бы возражать!

Марта не отвечала. У неё был ошеломлённый вид, она явно ломала голову, почему Лэнгдон ей лгал. Да и в самом деле, с чего бы Лэнгдону стоять и преспокойно смотреть, как проигрывается запись, если он знал, что на ней обнаружится?

Мне и в голову не приходило, что я открывал витрину!

— Роберт, — шепнула Сиенна. — Смотри! Ты кое-что нашёл! — Сиенна по-прежнему была прикована к происходящему на экране, в стремлении получить ответ на все вопросы, несмотря на их затруднительное положение.

На экране Лэнгдон теперь держал маску поднятой кверху и направлял её на источник света; внимание его, очевидно, притягивало что-то интересное с обратной стороны экспоната.

С этого ракурса камеры было видно, как на долю секунды поднятая маска заслонила лицо Лэнгдона так, что мёртвые глазницы Данте совместились с его глазами. Он вспомнил изречение — истину можно увидеть только глазами смерти — и почувствовал озноб.

Лэнгдон не мог понять, что он тогда разглядывал на обратной стороне маски, но в это мгновение на видео, когда он поделился своим открытием с Игнацио, этот тучный мужчина подскочил, тут же нащупал в кармане свои очки и стал вглядываться снова… и снова. Он энергично замотал головой и принялся возбуждённо расхаживать по помещению.

Внезапно оба мужчины подняли глаза, явно услышав что-то в коридоре — скорее всего, это Марта возвращалась из уборной. Лэнгдон поспешно вытащил из кармана большой полиэтиленовый пакет с застёжкой, в который поместил посмертную маску, потом бережно передал его Игнацио, а тот с видимой неохотой уложил пакет в свой портфель. Лэнгдон быстро закрыл старинную застеклённую дверцу теперь уже пустующей витрины, и двое мужчин бодро зашагали по залу, чтобы встретить Марту прежде, чем она смогла бы обнаружить пропажу.

Оба охранника уже уверенно наводили свои пистолеты на Лэнгдона.

Марта нетвердо стояла на ногах, хватаясь за стол для поддержки. — Я не понимаю! — бормотала она. — Вы и Игнацио Бузони украли посмертную маску Данте?!

— Нет! — настаивал Лэнгдон, блефуя как только умел. — На тот вечер у нас было разрешение от владельца на вынос маски из здания.

— Разрешение от владельца? — спросила она. — От Бертрана Зобриста!?

— Да! Г-н Зобрист позволил нам исследовать некоторые знаки на обороте маски! Мы встретились с ним вчера днем!

Взгляд Марты пронзил его словно кинжал. — Профессор, я совершенно уверена, что вы не встречались с Бертраном Зобристом вчера днем.

— Мы, безусловно, встречались…

Сиенна положила свою руку на его запястье и остановила Лэнгдона.

— Роберт… — Она мрачно вздохнула. — Шесть дней назад Бертран Зобрист бросился с вершины башни Бадиа всего в нескольких кварталах отсюда.

Глава 42

Вайента оставила мотоцикл чуть севернее Палаццо Веккьо и пешком приближалась к нему по периметру площади Синьории. Пройдя извилистый путь между наружными скульптурными группами лоджии Ланци, она не могла не заметить, что все фигуры навевают вариацию одной темы: демонстрация физического превосходства мужчин над женщинами.

Похищение сабинянок.

Похищение Поликсены.

Персей с головой горгоны Медузы.

Очень мило, подумала Вайента, надвигая на глаза кепку и пробираясь сквозь утреннюю толпу ко входу во дворец, который ещё только готовился принять первых за день туристов. По всем признакам, у Палаццо Веккьо было самое обычное для этого места оживление.

Полиции нет, подумала Вайента. По крайней мере, пока.

Она застегнула молнию куртки до самой шеи, убедившись, что оружие надежно скрыто, и вошла через главный вход. Следуя указателям Музея Палаццо, она прошла мимо двух декоративных атриумов и взобралась по массивной лестнице на второй этаж.

Поднявшись, она снова прокрутила в голове полицейскую сводку.

Музей Палаццо Веккьо… Данте Алигьери.

Лэнгдон должен быть здесь.

Музейные указатели привели Вайенту в огромную, эффектно украшенную галерею — Зал Пятисот — где поток туристов смешался, восхищаясь колоссальными фресками на стенах. Вайента не собиралась рассматривать картины и быстро определила местонахождение другого музейного указателя в дальнем правом углу комнаты в направлении лестницы.

Проходя через зал, она заметила группу университетских парней, собравшихся вокруг единственной скульптуры. Они смеялись и фотографировали.

На табличке было написано: Геракл и Диомед.

Вайента оглядела статую и ахнула.

Скульптура изображала двух героев греческой мифологии — обоих совершенно голых — сошедшихся в борцовском поединке. Геркулес держал Диомеда вверх тормашками, готовясь бросить его, в то время как Диомед плотно схватил член Геркулеса, как будто говоря:

— Ты уверен, что хочешь бросить меня?

Вайента вздрогнула. Говорили про то, как подержать кого-то за яйца.

Она отвела взгляд от специфической статуи и быстро поднялась по лестнице в музей.

Она оказалась на высоком балконе, который выходил в зал. Приблизительно дюжина туристов ждала снаружи у входа в музей.

— Открытие задерживается, — сообщил один благодушно настроенный турист, оторвавшись от своей видеокамеры.

— Не знаете, почему? — спросила она.

— Нет, но пока мы ждём, столько красоты можно увидеть! — Мужчина показал рукой вниз на широкое пространство Зала пятисот.

Вейента подошла к краю и заглянула в просторный зал под ними. Внизу только что прибывший полицейский, совсем не привлекая внимания, неспешно прошел через зал по направлению к лестнице.

Он пришел, чтобы снять показания, сообразила Вайента. Человек уныло поднимался вверх по лестнице демонстрируя, что это был обычный ответный вызов — совсем не похоже на хаотический поиск Лэнгдона у Порта Романа.

Если Лэнгдон здесь, то почему здание не прочёсывают?

Либо Вайента ошибочно посчитала, что Лэнгдон здесь, либо местная полиция и Брюдер ещё не сложили два плюс два.

Когда офицер поднялся по лестнице на самый верх и неторопливо пошёл ко входу в музей, Вайента невзначай отвернулась и сделала вид, что смотрит в окно. Учитывая, что от неё отказались и что у хозяина руки длинные, она не могла рисковать тем, чтобы её узнали.

— Подождите! (ит.) — послышался откуда-то крик.

Сердце Вайенты замерло, когда офицер остановился прямо у неё за спиной. Голос, как она поняла, исходил из его переговорной рации.

— Attendi i rinforzi!(ит.) — повторил голос.

Ждать подкрепления? Вайента почувствовала, как только что что-то изменилось.

Только сейчас, выглянув в окно, Вайента заметила, как далеко в небе увеличивается в размерах чёрный объект. Он летел в направлении Палаццо Веккьо со стороны садов Боболи.

Беспилотник, догадалась Вайента. Значит, Брюдер в курсе. И направляется сюда.



Уполномоченный Консорциума Лоуренс Ноултон все еще корил себя за звонок хозяину. Он ведь знал, что не стоит предлагать хозяину просмотреть видео клиента перед завтрашней загрузкой его в сеть для прессы.

Содержание не имеет значения.

Условия контракта превыше всего.

Ноултон ещё не забыл мантры, которые втолковывают начинающим исполнителям, когда они приступают к выполнению задач организации. Не рассуждать. А исполнять.

Он нехотя поставил ту красную флешку в очередь на следующее утро, не понимая, какой толк будет прессе от этого странного послания. За это хоть заплатят?

Ну конечно, заплатят. Это ведь от Бертрана Зобриста.

Зобрист был не только поразительно успешной фигурой в мире биологии и медицины, на прошлой неделе он ещё и в новости попал по причине самоубийства. Это девятиминутное видео станет своего рода посланием из могилы, и его мрачная загробная сущность сделает для зрителей почти невозможным взять да выключить его.

Это видео разойдётся повсюду за первые минуты с момента публикации.

Глава 43

Марта Альварес кипела от злости, когда вышла из тесной комнаты наблюдения, оставив Лэнгдона и его грубую младшую сестру под дулом пистолета с охранниками. Она подошла к окну, посмотрела вниз на площадь Синьории и с облегчением увидела полицейскую машину, припаркованную у входа.

Как раз вовремя.

Марта все еще не могла понять, почему такой уважаемый человек в своей профессии как Роберт Лэнгдон, используя в своих интересах предложенную ею профессиональную любезность, так ужасно обманул ее и украл бесценный экспонат.

А Игнацио Бузони помогал ему? Немыслимо!

Намереваясь высказать свое мнение Игнацио, Марта вытащила сотовый телефон и набрала офис Дуомино, который находился на несколько кварталов дальше музея Опера-дель-Дуомо.

На линии раздался гудок.

— Офис Игнацио Бузони, — ответил знакомый женский голос.

Марта была вежлива с секретарем Игнацио, но не в настроении для светской беседы. — Евгения, это Марта. Я бы хотела поговорить с Игнацио.

На линии была странная пауза, а потом неожиданно секретарь разразилась истерическими рыданиями.

— Что происходит? — спросила Марта. — Что случилось?

Евгения, глотая слёзы, рассказала Марте: как только она пришла в офис, узнала, что ночью у Игнацио случился тяжелый сердечный приступ, это было в переулке у Домского собора. Около полуночи он вызвал скорую, но врачи не успели вовремя приехать. Бузони умер.

У Марты чуть ноги не подкосились. Утром она слышала в новостях, что ночью умер какой-то городской чиновник, но ей и в голову не приходило, что это Игнацио.

— Евгения, послушайте меня (ит.), — настаивала Марта, пытаясь поспокойнее объяснить ей, что она только что видела на записи с камер в Палаццо — посмертная маска Данте похищена Игнацио и Робертом Лэнгдоном, которого сейчас держат под прицелом пистолета.

Марта толком не знала, какой реакции она ждёт от Евгении, но уж точно не такой, какую услышала.

— Роберто Лэнгдон!? — допытывалась Евгения. — Sei con Langdon ora?! Так вы сейчас с Лэнгдоном?!

Похоже, до Евгении не всё доходило. — Да, но маска…

— Devo parlare con lui! — почти выкрикнула Евгения. — Мне нужно с ним поговорить.



В комнате наблюдения у Лэнгдона голова раскалывалась от наставленных на него охранниками стволов. Резко открылась дверь, и вошла Марта Альварес.

Сквозь открытую дверь Лэнгдон рассышал удалённое жужжание беспилотника за пределами дворца, его зловещий стрекот сопровождался нараставшим воем сирен. Они выяснили, где мы.

— Прибыла полиция, (ит.) — сказала Марта охранникам, послав одного из них проводить представителей власти в музей. Другой остался сзади, по-прежнему наставив ствол пистолета на Лэнгдона.

К удивлению Лэнгдона, Марта протянула ему телефон. — С вами кое-кто хочет поговорить, — сказала она загадочным тоном. — Вам нужно вынести его отсюда, чтобы связь заработала.

Группа переместилась из душной диспетчерской в галерею снаружи, где солнечный свет лился сквозь большие окна, открывающие захватывающий вид на площадь Синьории. Лэнгдон чувствовал себя свободнее вне замкнутого пространства, хотя его все еще держали под прицелом.

Марта жестом указала ему подойти к окну и вручила телефон.

Лэнгдон недоумевая взял его и приложил к уху. — Да? Роберт Лэнгдон слушает.

— Синьор, — робко заговорила женщина на нескладном английском. — Я Евгения Антонуччи, секретарь Игнацио Бузони. Вы и я встречаться вчера вечером, когда вы прибыть его офис.

Лэнгдон ничего не помнил. — Да?

Мне жаль вам это сообщить, но Игнацио — он той ночью умирать от инфаркт.

Лэнгдон покрепче сжал телефон. Игнацио Бузони мёртв?!

Женщина уже всхлипывала, голос её стал совсем печальным. — Игнацио позвонил мне до того, как он умирать. Он оставил мне послание и сказал, чтобы вы его обязательно услышали. Я его вам включу.

Лэнгдон услышал какой-то шелест, а несколько мгновений спустя, слабый, с прерывистым дыханием голос Игнацио Бузони достиг его ушей.

— Евгения, — человек задыхался и явно испытывал боль. — Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы это сообщение услышал Роберт Лэнгдон. Мои дела плохи. Не думаю, что дотяну до офиса. — Игнацио застонал, и последовало долгое молчание. Когда он вновь заговорил, его голос был слабее. — Роберт, надеюсь, вам удалось выбраться. Меня и сейчас преследуют… а я… я совсем плох. Пытаюсь добраться до врача, но… — Последовала ещё одна долгая пауза, как будто Дуомино собирался с последними силами, а потом… — Роберт, послушайте внимательно. То, что вы ищете, надёжно спрятано. Врата для вас открыты, но вам нужно поспешить. Рай, номер двадцать пять. — Он довольно долго молчал и потом произнёс: — С Богом.

На этом послание заканчивалось.

У Лэнгдона заколотилось сердце, и он понял, что только что присутствовал при последних словах умирающего. То, что эти слова были адресованы ему, только усугубляло его беспокойство. Рай, номер двадцать пять. Врата мне открыты? Лэнгдон прикидывал. Какие врата он имеет в виду?! Единственное, что имело хоть какой-то смысл, это утверждение Игнацио, что маска спрятана в надёжном месте.

Евгения снова взяла трубку. — Профессор, вы поняли, о чём речь?

— Отчасти да.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Лэнгдон долго обдумывал этот вопрос. — Удостоверьтесь, что нас никто больше не слышит.

— Даже полиция? Скоро прибудет детектив, чтобы принять у меня заявление. — Лэнгдон напрягся. Он смотрел на охранника, который нацелил на него оружие. Потом быстро повернулся к окну и понизив голос, торопливо зашептал:

— Евгения … это покажется странным, но для пользы Игнацио, мне нужно, чтобы вы удалили это сообщение и не упоминали полиции, что говорили со мной. Это вам ясно? Ситуация очень сложная и…

Лэнгдон почувствовал, как ствол оружия упирался ему в бок и обернулся, увидев вооруженного охранника неподалеку. Лэнгдон протянул свободную руку, требуя телефон Марты.

На линии повисла длинная пауза, и Евгения наконец сказала:

— Г-н Лэнгдон, мой босс доверял вам … и я тоже буду.

Потом она повесила трубку.

Лэнгдон возвратил телефон охраннику. — Игнацио Бузони мертв, — сказал он Сиенне. — Он умер от сердечного приступа вчера вечером после того, как покинул музей. — Лэнгдон сделал паузу. — Маска в безопасности. Игнацио спрятал ее прежде, чем он умер. И я думаю, что он оставил мне подсказку о том, где найти ее. — Рай 25.

Надежда вспыхнула в глазах Сиенны, но когда Лэнгдон обернулся к Марте, она посмотрела скептически.

— Марта, — сказал Лэнгдон. — Я смогу возвратить вам маску Данте, но вы должны позволить нам уйти. Немедленно.

Марта громко рассмеялась. — Не ждите от меня этого! Вы — тот, кто украл маску! Полиция уже на подходе —

— Г-жа Альварес, — громко прервала Сиенна. — Мне очень жаль, но мы говорили неправду(ит.).

Лэнгдон удивился. Что делает Сиенна?! Он понял ее слова. Г-жа Альварес, я сожалею, но мы не были честны с вами.

Марта также была поражена словами Сиенны, хотя по большому счету ее шок вызвал тот факт, что Сиенна внезапно свободно заговорила на беглом итальянском языке.

— Innanzitutto, non sono la sorella di Robert Langdon(ит.), — заявила Сиенна извиняющимся тоном. Во-первых, я не сестра Роберта Лэнгдона.

Глава 44

Марта Альварес неуверенно отошла назад и сложила руки, изучая молодую блондинку, стоящую перед ней.

— Мне очень жаль(ит.), — продолжала Сиенна говорить на свободном итальянском языке. — Le abbiamo mentito su molte cose(ит.). — Мы лгали вам о многих вещах.

Охранник был в таком же недоумении как Марта, хотя он не отступал со своей позиции.

Теперь Сиенна говорила быстро, все еще на итальянском. Она рассказала Марте, что работает в больнице во Флоренции, куда доставили Лэнгдона прошлой ночью с пулевым ранением в голову. Она объяснила, что Лэнгдон не помнит событий, из-за которых он оказался здесь, и что он удивлен видеозаписью камер наблюдения так же, как и Марта.

— Покажи ей свое ранение, — приказала Лэнгдону Сиенна.

Когда Марта увидела швы под спутанными волосами Лэнгдона, она села на подоконник и на несколько секунд закрыла лицо руками.

За прошедшие десять минут Марта узнала не только, что посмертную маску Данте украли во время ее дежурства, но и то, что ворами оказались уважаемый американский преподаватель и заслуживающий доверия ее флорентийский коллега, который был уже мертв. Кроме того, молодая Сиенна Брукс, которую Марта считала наивной американской сестрой Роберта Лэнгдона, доктор по профессии и она призналась во лжи … на беглом итальянском языке.

— Марта, — сказал Лэнгдон глубоким и понимающим голосом. — Я знаю, в это сложно поверить, но я действительно вообще не помню прошлую ночь. Я не имею ни малейшего понятия, почему мы с Игнацио взяли маску.

По его глазам Марта поняла, что он говорит правду.

— Я верну вам маску, — сказал Лэнгдон. — Поверьте моему слову. Но я не смогу вернуть ее, если вы не позволите нам уйти. Ситуация сложная. Вы должны позволить нам уйти, сейчас же.

Несмотря на желание вернуть бесценную маску, у Марты не было намерения позволить кому бы то ни было уйти. Где полиция?! Она смотрела вниз на одинокую патрульную машину на площади Синьории. Казалось странным, что полицейские еще не прибыли в музей. Марта также услышала странное гудение вдалеке — казалось, что кто-то пользовался бензопилой. И этот звук становился громче.

Что это?

Тон Лэнгдона теперь звучал умоляюще. — Марта, ты знаешь Игнацио. Он никогда не стал бы забирать маску без серьезного основания. Посмотри вот на эту большую фотографию. Владелец маски, Бертран Зобрист, был очень странным человеком. Мы считаем, что он может быть замешан в чем-то ужасном. У меня нет времени, чтобы объяснять все это, но я прошу тебя доверять нам.

Марте оставалось только смотреть изумленным взглядом. Ничего из сказанного, казалось, не имело вообще никакого смысла.

— Г-жа Альварес, — сказала Сиенна, уставившись на Марту каменным взглядом. — Если вы заботитесь о своем будущем и вашем ребенке, тогда вы должны позволить нам уйти прямо сейчас.

Марта сложила руки, прикрывая свой живот, ничуть не обрадовавшись скрытой угрозе ее будущему ребенку.

Пронзительный гул снаружи определенно становился громче, и когда Марта выглянула из окна, она не увидела источник шума, но заметила кое-что другое.

Охранник тоже увидел это, его глаза расширились.

Внизу на площади Синьории толпа разошлась, чтобы освободить дорогу для длинной вереницы патрульных машин, которые прибыли без сирен, в сопровождении двух черных фургонов, которые притормозили на стоянке у входа во дворец. Оттуда выскочили солдаты в черной униформе с автоматами и побежали ко дворцу.

Марта почувствовала прилив страха. Кто это, черт побери?!

Охранник тоже встревожился.

Пронзительный гудящий звук внезапно прорвался из ниоткуда, и Марта отпрянула в напряжении, когда увидела маленький вертолет, появившийся в поле зрения за окном.

Штуковина летала на расстоянии не дальше десятка метров, чуть ли не разглядывая людей в помещении. Это был небольшой летательный аппарат в метр длиной, с установленным впереди чёрным цилиндром. Цилиндр был направлен прямо на них.

— Оно собирается стрелять! — закричала Сиенна. — Sta per sparare! Всем лечь! Tutti a terra!(ит.) Она опустилась на колени ниже подоконника, и Марта похолодела от ужаса, когда инстинктивно подчинилась команде. Охранник тоже рухнул ниц, машинально нацеливая пистолет на этот механизм.

Неловко распластавшись у подоконника, Марта увидела, что Лэнгдон остался стоять, странным взглядом уставившись на Сиенну, явно не веря, что есть какая-то опасность. Сиенна пробыла на полу всего мгновение, потом снова вскочила, схватила за руку Лэнгдона и потащила его в направлении коридора. Через мгновение они вместе бежали ко главному входу здания.

Охранник опустился на колени и принял стойку снайпера, направив ствол вдоль коридора на удаляющуюся пару.

— Не стрелять! (ит.) — приказала им Марта. — Им не уйти. (ит.)

Лэнгдон с Сиенной скрылись за углом, и Марта понимала, что пройдёт несколько секунд, и эти двое столкнутся с представителями власти, подходящими с другого направления.



— Скорее! — торопила Сиенна, бросившись вместе с Лэнгдоном по пути, которым они пришли. Она надеялась, что они успеют добраться до главного входа прежде, чем об их бегстве предупредят полицию, но сознавала, что шансы на это близки к нулю.

Очевидно, подобные сомнения были и у Лэнгдона. Без предупреждения он резко остановился на пересечении коридоров. — Так мы точно не выберемся.

— Идём! — Сиенна настойчивым жестом звала его за собой. — Роберт, не будем же мы здесь просто стоять!

У Лэнгдона был растерянный вид, он смотрел налево, вдоль коридора, который, как оказалось, упирался в маленькую, слабо освещённую комнату. Стены этой комнаты были увешаны старинными картами, а в центре её стоял массивный железный глобус. Лэнгдон оглядел огромный металлический шар и медленно закивал, потом всё решительнее.

— Сюда, — объявил Лэнгдон, бросившись к железному глобусу.

— Роберт! — Сиенна послушалась вопреки своей рассудительности. Коридор явно вел вглубь музея и уводил от входа.

— Роберт, — изумилась она, наконец, догнав его. — Куда ты нас ведёшь?!

— Через Армению, — ответил он.

— Что?

— Армению, — повторил Лэнгдон, глядя прямо перед собой. — Доверься мне.



Стоя этажом ниже, затаившаяся среди перепуганных туристов на балконе Зала пятисот Вайента опустила голову, когда мимо неё прорывались в музей агенты брюдеровкой ГНЗ. Внизу по залу разносился звук хлопающих дверей — это полиция блокировала территорию.

Если Лэнгдон действительно здесь, то он в ловушке.

К сожалению, Вайента тоже.

Глава 45

Обшитый деревянными панелями из дуба теплых оттенков и с кесонными деревянными потолками, зал географических карт был весьма далек от мощного камня и ошукатуренного интерьера Палаццо Веккьо. Первоначально гардеробная в здании, это большое пространство, содержащее десятки стенных шкафов и застеклённых шкафчиков, ранее использовалось для хранения мелких ценностей великого герцога. На сегодняшний день стены были украшены картами — пятьюдесятью тремя цветными рисунками, раскрашенными вручную по коже — изображая мир таким, каким он был извесетн в 1550-ых.

Над этой внушительной коллекцией карт доминировал массивный глобус, стоящий в центре зала. Известная как Mappa Mundi, сфера высотой почти два метра была самым большим вращающимся глобусом в свое время. Говорили, что повернуть ее можно почти без усилий одним прикосновением пальца. Сегодня же глобус служил скорее в качестве последней остановки туристов, которые, преодолев длинную анфиладу комнат, достигали тупика, где им предстояло обогнуть глобус и отправиться в обратный путь.

Лэнгдон и Сиенна, тяжело дыша, прибыли в Зал Карт. Перед ними величественно поднялся огромный глобус Mappa Mundi, но Лэнгдон даже не посмотрел на него, его взгляд вместо этого был обращен на внешние стены комнаты.

— Нам нужно найти Армению! — сказал Лэнгдон. — Карту Армении!

Определенно пришедшая в замешательство от его просьбы, Сиенна поспешно отошла к правой стене комнаты в поисках карты Армении.

Лэнгдон тут же принялся таким же образом искать по левой стене, наметив себе путь по периметру комнаты.

Аравия, Испания, Греция …

Каждая страна изображалась в мельчайших подробностях, учитывая, что рисунки были сделаны более пятисот лет назад, в то время, когда большая часть мира уже была нанесена на карту или исследована.

Где Армения?

По сравнению с его обычно яркой, живой памятью, воспоминания Лэнгдона о пребывании здесь во время «тура тайных ходов» несколько лет назад были туманными, в немалой степени благодаря второму стакану Гайя Неббиоло, которым он наслаждался с обеда до самого тура. Знаменательно, что слово nebbiolo означало «небольшой туман.» Несмотря на это, Лэнгдон теперь отчетливо вспомнил, как им показали единственную карту в этой комнате — Армении — карту, которая обладала уникальным свойством.

Я знаю, что она здесь, думал Лэнгдон, продолжая осматривать бесконечную на вид череду карт.

— Армения! — заявила Сиенна — Сюда!

Лэнгдон развернулся в направлении, где она стояла — на дальний правый угол комнаты. Поспешил туда, и Сиенна указала на карту с выражением вопроса на лице: «Ну нашли мы карту Армении — что дальше?»

Лэнгдон знал, что объясняться им некогда. Вместо объяснения он подошёл, обхватил массивную деревянную раму и потянул её на себя. Вся карта повернулась внутрь комнаты вместе с большим фрагментом стены и обшивки, обнажив скрытый проход.

— Ну хорошо, — сказала Сиенна, явно проникшись впечатлением. — Армения так Армения.

Немедля Сиенна направилась в проход, смело погружаясь в темноту. Лэнгдон последовал за ней и быстро втянул за собой открывшуюся часть стены.

Несмотря на туманность воспоминаний об экскурсии по тайным ходам, Лэнгдон хорошо помнил об этом проходе. Он и Сиенна только что попали в cвоего рода зазеркалье — Палаццо Невидимка — тайный мир, существовавший в стенах Палаццо Веккьо, секретные владения, доступные только правящему герцогу и его приближенным.

Лэнгдон ненадолго остановился в дверном проеме и осмотрелся на новом месте — бледный каменный коридор, освещенный только слабым естественным светом, который проникал в ряд освинцованных окон. Проход длиной приблизительно около пятидесяти метров спускался к деревянной двери.

Он повернул теперь влево, где узкая восходящая лестница была заблокирована оградительной цепью. Над лестницей висела предупредительная табличка: USCITA VIETATA.

Лэнгдон направился к лестнице.

— Нет! — предупредила Сиенна. — там написано «Выхода нет».

— Спасибо, — сказал Лэнгдон с кривой улыбкой. — Я умею читать по-итальянски.

Он отцепил цепь, поднес ее к потайной двери, и быстро использовал ее для остановки вращающейся стены — продевая цепь через ручку двери и вокруг соседнего крепления, таким образом, дверь невозможно было открыть с другой стороны.

— О, — сказала Сиенна смущенно. — Неплохая мысль.

— Надолго это их не задержит, — сказал Лэнгдон. — Но нам и не потребуется много времени. Следуй за мной.



Когда карта Армении, наконец, с грохотом открылась, агент Брюдер и его люди устремились по узкому коридору следом, двигаясь к деревянной двери в дальнем конце. Когда они прорвались, Брюдер почувствовал, как встречный поток холодного воздуха коснулся его, и был на мгновение ослеплен ярким солнечным светом.

Он выбрался к внешнему проходу, который тянулся вдоль крыши палаццо. Взглядом он проделал путь, который заканчивался непосредственно у другой двери, на расстоянии приблизительно в пятьдесят метров, и повторно вел в здание.

Брюдер поглядел налево от прохода, где как гора поднималась высокая, сводчатая крыша Зала Пятисот. Невозможно пересечь. Брюдер повернулся теперь вправо, где проход был ограничен отвесным откосом, который резко упирался внизу в глубокую светлую стену. Мгновенная смерть.

Его взгляд был направлен вперед. — Нам сюда!

Брюдер и его люди помчались вдоль прохода ко второй двери, а в это время наверху как стервятник кружился беспилотник.

Когда Брюдер и его люди проникли через дверной проем, они все вдруг резко остановились, натыкаясь друг на друга.

Они стояли в крошечном каменном помещении, у которого не было выхода кроме двери, через которую они только что вошли. Одинокий деревянный стол стоял напротив стены. Гротескные фигуры, изображенные на фресках потолка, казалось, с насмешкой уставились на них сверху.

Это был тупик.

Один из людей Брюдера приблизился к стене и пробежал глазами пояснительный плакат. — Постойте, — сказал он. — Написано, что здесь есть finestra (окно, ит.) — что-то вроде потайного окна?

Брюдер огляделся вокруг, но потайного окна не увидел. Он подошёл и сам прочитал написанное.

Очевидно, это пространство когда-то было личным кабинетом герцогини Бьянки Каппелло и включало секретное окно — una finestra segreta — через которое Бьянка могла тайно наблюдать, как ее муж произносит речи внизу в Зале Пятисот.

Брюдер снова внимательно осмотрел комнату, теперь определяя местонахождение маленького покрытого решеткой отверстия, осторожно скрытого в боковой стене. Они выбрались через него?

Он проверял и исследовал отверстие, которое, казалось, было слишком маленьким для человека размером с Лэнгдона. Брюдер прижал лицо к сетке и всмотрелся внутрь, убеждаясь наверняка, что никто не избежал этого пути; с другой стороны решетки был крутой спад прямо вниз на несколько ярусов, до этажа Зала Пятисот.

Куда, черт возьми, они делись?!

Брюдер вернулся в крошечное каменное помещение, он почувствовал как огромное разочарование растет внутри него. В редкое мгновение безудержных эмоций агент Брюдер отбросил назад голову, и раздался бешеный рев.

В столь малом пространстве это прозвучало оглушительно.

Далеко внизу, в Зале Пятисот, туристы и полицейские все вздрогнули и уставились на решетчатое отверстие высоко в стене. Судя по звукам, личный кабинет герцогини теперь использовался для содержания в клетке дикого зверя.



Сиенна Брукс и Роберт Лэнгдон стояли в полной темноте.

Несколькими минутами ранее Сиенна наблюдала, как Лэнгдон умно использовал цепь, чтобы закрыть вращающуюся карту Армении, затем повернулся и побежал.

К ее удивлению, однако, вместо того, чтобы направиться вниз по коридору, Лэнгдон поднялся по крутой лестнице, на которой была табличка USCITA VIETATA.

— Роберт! — прошептала она в смущении. — На табличке написано «Нет выхода»! И кроме того, я думала, что мы хотели спуститься!

Мы так и сделаем, — сказал Лэнгдон, оборачиваясь через плечо. — Но иногда нужно подняться …, чтобы потом спуститься. — Он ободрительно ей подмигнул. — Помнишь пупок сатаны?

О чем он говорит? Сиенна быстро бежала за ним, чувствуя себя растерянно.

Ты когда-нибудь читала «Инферно»?

Да…но мне было семь лет.

Мгновение спустя до нее дошло. — А, пупок сатаны! — сказала она. — Теперь я вспомнила.

Потребовалась минута, но Сиенна наконец-то поняла, что Лэнгдон ссылается на финал «Ада» Данте. В этих песнях, чтобы избежать ада, Данте должен спуститься по волосатому животу массивного сатаны, и когда он достигает пупка сатаны — предполагаемого центра земли — сила тяжести внезапно меняет направления, и Данте, чтобы спуститься вниз к чистилищу … внезапно, приходится взбираться наверх.

В памяти Сиенны после прочтения «Ада» осталось лишь разочарование от наблюдения за абсурдными действиями силы тяжести в центре земли; очевидно гений Данте не включал понимание физики векторных сил.

Они достигли вершины лестницы, и Лэнгдон открыл одинокую дверь, которую они обнаружили там. На ней была надпись: Зал архитектурных моделей(ит.).

Лэнгдон провел ее внутрь, закрывая и запирая за собой дверь.

Комната была небольшой и простой, и содержала серию витрин, которые демонстрировали деревянные модели Вазари архитектурного дизайна интерьеров палаццо. Сиена едва заметила модели. Однако, она заметила, что у комнаты не было ни дверей, ни окон, и, как стало ясно … никакого выхода.

— В середине 1300-ых, — прошептал Лэнгдон, — Герцог Афинский пришел к власти и построил во дворце этот потайной запасной выход на случай, если он подвергнется нападению. Он называется лестницей Герцога Афинского, и ведет к крошечному аварийному люку в переулке. Если мы сможем добраться туда, никто не увидит, что мы выходим. — Он указал на одну из моделей. — Посмотри. Видишь там сбоку?

Он привел меня сюда, чтобы показать модели?

Сиенна бросила тревожный взгляд на миниатюру и увидела, что тайная лестница спускается от вершины дворца вниз до уровня улицы, украдкой прячась между внутренними и внешними стенами здания.

— Я вижу лестницу, Роберт, — сказала Сиенна раздражительно, — но она находится на противоположной стороне дворца. Мы никогда не доберемся туда!

— Немножечко терпения, — сказал он с кривой усмешкой.

Внезапный шум, донесшийся снизу, дал им понять, чточерез карту Армении только что проникли. Они стояли неподвижно и слушали поступь солдат, уходящих вниз по коридору. И ни один из них не догадался, что тот, кого они преследуют, поднимется еще выше … особенно по крошечной лестнице с табличкой НЕТ ВЫХОДА.

Когда звуки внизу стихли, Лэнгдон с уверенностью зашагал через выставочный зал, пробираясь мимо витрин и направляясь непосредственно к стенду, похожему на большой буфет у дальней стены. Шкаф был квадратным, шириной около метра и такой же высотой. Без колебания Лэнгдон схватился за ручку и распахнул дверь.

Сиенна отскочила с удивлением.

Пространство, представшее внутри, оказалось глубоким проемом … как будто дверца шкафа была дверью в другой мир. За ней была только чернота.

— Иди за мной, — сказал Лэнгдон.

Он захватил одинокий фонарь, который висел на стене около отверстия. Затем с удивительным проворством и силой, профессор подтянулся и исчез в кроличьей норе.

Глава 46

La Soffita, подумал Лэнгдон. Самый эффектный чердак на земле.

Воздух внутри был затхлым и пахло стариной. Как будто за века частички штукатурки стали такими мелкими и легкими, что теперь отказывались оставаться на месте и повисали в пространстве. Огромное помещение скрипело и стонало, вызывая у Лэнгдона ощущение того, что он только что забрался в брюхо живого чудовища.

Найдя подходящую опору в виде широкой горизонтальной перекладины, он сразу же поднял свой фонарик, и луч света прорезал темноту.

Перед ним уходил вдаль казавшийся бесконечным тоннель, состоящий из деревянной сети треугольников и прямоугольников, которые образовались на пересечении балок, столбов, свай и других структурных элементов. Вместе они составляли невидимый скелет Зала Пятисот.

Огромное чердачное пространство Лэнгдон видел во время своей затуманенной Неббиоло экскурсии по тайным ходам. В стене было проделано смотровое окно с закрывающейся дверцей, через которое посетители могли осмотреть модель каркаса чердака, а потом взглянуть в глубину, вооружившись фонариком, и увидеть саму структуру.

Теперь, когда Лэнгдон оказался действительно внутри помещения, он удивился, как архитектура по форме напоминала старинный новоанглийский амбар — традиционное сочетание центральных несущих стропил с брусьями и остроконечный конек.

Сиенна тоже пролезла через отверстие и с растерянным видом пристроилась на балке рядом с ним. Лэнгдон светил фонариком во все стороны, чтобы показать ей это необычное место.

Смотреть отсюда в глубину чердака было все равно, что вглядываться в длинную последовательность равнобедренных треугольников, телескопически уходящую в перспективе к далекому невидимому завершению. Полов на чердаке не было — только голые поддерживающие балки, напоминающие огромные железнодорожные шпалы.

Лэнгдон, говоря приглушенным голосом, указал прямо вниз на длинную шахту. — Это пространство непосредственно над Залом Пятисот. Если мы сможем добраться в другой конец, я знаю, как достигнуть лестницы Герцога Афинского.

Сиенна бросила скептический взгляд на лабиринт балок и опор, которые простирались перед ними. Единственный очевидный способ продвинуться через каморку состоял в том, чтобы перепрыгнуть между распорками, как дети через железнодорожные пути. Распорки были большими — каждая состояла из многочисленных лучей, связанных вместе с широкими железными зажимами в единственную мощную несущую опору — достаточно большую, чтобы балансировать на ней. Проблема, однако, состояла в том, что расстояние между распорками было слишком большим, чтобы перепрыгнуть через них благополучно.

— Я ни за что не смогу перепрыгнуть между теми балками, — прошептала Сиенна.

Лэнгдон сомневался, что тоже сможет, и тогда падение обернется верной смертью. Он направил фонарь вниз через открытое пространство между распорками.

Внизу на расстоянии восьми футов была подвешена покрытая пылью однородная поверхность, поддерживаемая железными прутьями — некое подобие настила, которое простиралось так далеко, насколько они могли видеть. Несмотря на солидный вид, Лэнгдон знал, что настил в основном состоял из пыльной эластичной ткани. Это была «обратная сторона» подвесного потолка Зала Пятисот — растянувшаяся гладь деревянного кесонного перекрытия, обрамляющая тридцать девять холстов Вазари, каждый из которых располагался горизонтально, напоминая форму лоскутного одеяла.

Сиенна указала на пыльное пространство внизу. — Мы можем спуститься туда и пройти?

Нет, если ты не хочешь провалиться сквозь холст Вазари в Зал Пятисот.

— Вообще-то, у меня есть идея получше, — сказал спокойно Лэнгдон, не желая ее напугать. Он принялся опускать распорку к центральной опоре чердака.

В дополнение к осмотру комнаты архитектурных моделей через смотровое окно, во время своего предыдущего визита Лэнгдон пешком исследовал чердак, войдя через дверной проем в другом конце каморки. Если ослабленная вином память не подводила его, крепкий дощатый настил тянулся по всей главной балке чердака, предоставляя туристам доступ к большой смотровой площадке в центре пространства.

Однако, приблизившись к центру распорки, он обнаружил настил не таким уж похожим на тот, который он помнил из тура.

Сколько Неббиоло я выпил в тот день?

Вместо крепкой, подходящей для туристов конструкции, он увидел кучу раскиданных досок, лежащих перпендикулярно балкам и образовывавших простейший мостик — больше похожий на канатную дорогу, чем на мост.

Видимо, прочная туристическая дорожка, начинавшаяся с другой стороны, шла только до центральной смотровой площадки. Оттуда туристы, очевидно, возвращались тем же путем. А эта не очень продуманная балансирная балка, с которой столкнулись Лэнгдон и Сиенна, наиболее вероятно была здесь размещена, чтобы инженеры могли обслуживать оставшееся пространство чердака с этой стороны.

Похоже на наказание у пиратов — пройти с завязанными глазами по доске, перекинутой с борта корабля в море, — сказал Лэнгдон, с сомнением оглядывая узкие доски.

Сиенна невозмутимо пожала плечами. — Не опаснее, чем Венеция в сезон наводнения.

Лэнгдон понял, о чем она. В его самом последнем исследовательском путешествии в Венецию, площадь Святого Марка была на фут погружена в воду, и ему пришлось идти от отеля Даниели до базилики по деревянным доскам, брошенным между шлакоблоками и перевернутыми ведрами. Конечно же, перспектива промочить туфли сильно отличалась от падения сквозь шедевр эпохи Возрождения навстречу смерти.

Оттолкнув эти мысли, Лэнгдон ступил на узкую доску с ложной уверенностью, которая, как он надеялся, сможет удержать Сиенну от вероятно скрываемого волнения. Тем не менее, несмотря на уверенный вид, его сердце чуть не выскочило из груди, когда он начал идти по первой доске. Достигнув середины, доска прогнулась под его весом, зловеще скрипя. Он ускорился и наконец добрался до другой стороны и относительно безопасной второй опоры.

Выдохнув, Лэнгдон повернулся, чтобы осветить путь Сиенне, а также попытаться сказать пару лестных слов, в которых она, возможно, нуждалась. Очевидно, она не нуждалась. Как только луч осветил доску, она проскользнула по ней с необычайной ловкостью. Балка едва прогнулась под ее стройным телом, и уже через секунду она присоединилась к нему на другой стороне.

Воодушевленный, Лэнгдон повернулся и шагнул на следующую доску. Сиенна подождала пока он перейдет и повернется, чтобы посветить ей, затем она проследовала за ним и стала рядом. Следуя устойчивому ритму, они продвигались вперед — два силуэта, движущиеся один за другим с помощью света единственного фонаря. Где-то внизу, потрескивающий звук полицейской рации донесся до них сквозь тонкий потолок. Лэнгдон позволил себе слабо усмехнуться. Мы парим над Залом Пятисот, невесомые и невидимые.

— Итак, Роберт, — прошептала Сиенна. — Ты говорил, что Игнацио сказал тебе, где найти маску?

— Он сказал … но в некотором закодированном виде. — Лэнгдон быстро объяснил, что Игнацио очевидно не хотел выбалтывать местоположение маски на автоответчик, и поэтому, он поделился информацией более загадочным способом. — Он сослался на рай, который я понимаю как намек на заключительную часть «Божественной Комедии». Его точные слова были «Рай Двадцать пять».

Сиена скользнула взглядом вверх. — Он, наверное, имел в виду Песнь Двадцать пять.

— Согласен, — сказал Лэнгдон. Песнь была неким аналогом главы и восходила к словесному обычаю «пения» эпических поэм. Божественная комедия состояла из ста песен, разделенных на три части.

Ад, песнь 1-34

Чистилище, песнь 1-33

Рай, песнь 1–33

Рай, песнь двадцать пятая, подумал Лэнгдон, сожалея, что память у него не настолько цепкая, чтобы вспомнить весь текст, хотя бы приблизительно. Нам нужно найти экземпляр книги.

— И вот еще что, — продолжал Лэнгдон. — Последнее, что сказал мне Игнацио: «Ворота открыты для тебя, но ты должен поспешить.» Он сделал паузу, оглядываясь на Сиенну. — Песнь Двадцать пять, вероятно, ссылается на определенное место здесь во Флоренции. Очевидно, где-нибудь с воротами.

Сиенна нахмурилась. — Но в этом городе, вероятно, есть десятки ворот.

— Да, вот почему мы должны прочитать Песнь Двадцать пять из «Рая». — Он обнадеживающе ей улыбнулся. — Не знаешь ли ты случайно всю Божественную Комедию наизусть?

Она ответила ему немым взглядом. — Четырнадцать тысяч строк архаичного итальянского языка, который я читала ребенком? — Она покачала головой. — У вас что-то с памятью, профессор. Я — просто доктор.

Они спешили, и Лэнгдон счел печальным, так или иначе, что Сиенна, даже после всего того, через что они прошли вместе, очевидно все еще предпочитала не говорить правды о своем исключительном интеллекте. Она — просто доктор? Лэнгдон чуть было на засмеялся. Самый скромный доктор на земле, подумал он, вспоминая вырезки, которые он читал о ее особых навыках — навыки, которые, к сожалению, но не удивительно, не включали фотографическую память одной из самых длинных эпических поэм в истории.

Они продвигались в тишине и пересекли еще несколько балок. Наконец, впереди Лэнгдон увидел знакомый силуэт в темноте. Смотровая площадка! Сомнительный настил, по которому они шли, вел непосредственно к намного более крепкой конструкции с поручнями. Поднявшись на площадку, они смогли бы продвинуться вдоль прохода к выходу с чердака через дверной проем, который, как помнил Лэнгдон, был очень близко к лестнице Герцога Афинского.

Когда они приблизились к площадке, Лэнгдон мельком взглянул на потолок, подвешенный на два с половиной метра ниже. До сих пор все люнетты под ними был похожими. Ближайшая люнетта, однако, была массивной — намного больше, чем остальные.

Апофеоз Козимо I, подумал Лэнгдон.

Эта огромная, круглая люнетта была самой драгоценной картиной Вазари — центральная люнетта во всем Зале Пятисот. Лэнгдон часто показывал слайды этой работы своим студентам, указывая на ее сходство с Апофеозом Вашингтона в американском Капитолии — скромное напоминание, что зарождющаяся Америка позаимствовала у Италии далеко не только понятие республики.

Однако, сегодня Лэнгдон был заинтересован в том, чтобы пройти мимо Апофеоза, нежели изучать его. Он ускорил шаг и, слегка повернув голову назад, прошептал Сиенне, что они уже почти пришли.

После этого, его правая нога попала в центр доски и наполовину оказалась на краю. Его лодыжка подвернулась, и Лэнгдон, спотыкаясь, но продолжая двигаться, наклонился вперед, пытаясь сделать очередной шаг, чтобы восстановить равновесие.

Но было слишком поздно.

Он сильно ударился коленями о балку, отчаянно вытянув вперёд руки в попытке дотянуться до поперечной перекладины. Переносной фонарь с грохотом полетел в разделявшее их тёмное пространство и приземлился на холст, который поймал его подобно сетке. Ноги Лэнгдона провалились, слегка развернув его в безопасное положение на следующей балке, ибо та, что была под ним, отпала, обрушившись восемью футами ниже на деревянное обрамление холста «Апофеоза» Вазари.

Звук отозвался эхом на чердаке.

Лэнгдон в ужасе кое-как встал на ноги и обернулся в сторону Сиенны.

В тусклом свете оброненного фонаря, лежавшего внизу на холсте, Лэнгдон увидел, что Сиенна стоит на балке позади него, теперь в ловушке, ибо поперечного схода с неё не было. Глаза её выражали то, о чём Лэнгдон уже знал. Шум упавшей балки почти наверняка их выдал.

Взгляд Вейенты метнулся наверх к декоративному потолку.

— Крысы на чердаке? — нервно пошутил человек с видеокамерой, когда звук отразился внизу.

Великоваты крысы, подумала Вайента, уставившись на круговую живопись в центре потолка. Из стыков между панелями потолка просочилось небольшое облако пыли, и Вайента могла поклясться, что видит в холсте выпуклость… даже как будто кто-то упирается в него с обратной стороны.

— Может, кто-то из полицейских уронил оружие со смотровой площадки, — сказал мужчина, оглядывая выпуклость в холсте. — Что они, по вашему, ищут? Все это как-то подозрительно.

— Смотровая площадка? — допытывалась Ваейента. — Туда действительно можно подняться?

— Конечно. — Он жестом показал на вход в музей. — Только за этой дверью — еще одна, которая ведет вверх, на площадку на чердаке. Вы можете увидеть работу кисти Вазари. Это невероятно.

Внезапно в Зале Пятисот вновь эхом отразился голос Брюдера. — Ну и где этот ад, в который они отправились?!

Его слова, как и мучительный вопль до этого, раздавались из-за колосниковой решётки, расположенной высоко на стене слева от Вайенты. Брюдер очевидно был в комнате за решеткой … скрытый ярус под комнатным декоративным потолком.

Вайента снова обратила внимание на выпуклость в холсте наверху.

На чердаке крысы, подумала она. Пытаются найти выход.

Она поблагодарила человека с камерой и быстрым шагом направилась ко входу в музей. Дверь была закрыта, но по поведению офицеров, снующих туда и обратно, она догадалась, что она не заперта.

Разумеется, предчувствия ее не обманули.

Глава 47

СНАРУЖИ на базарной площади, среди хаоса прибывающей полиции, человек средних лет стоял в тенях лоджии Ланци и наблюдал за происходящим с большим интересом. На нем были очки Plume Paris, шейный платок с узором пейсли и крошечная золотая сережка-гвоздик в одном ухе.

Наблюдая за волнением, он поймал себя на том, что снова царапает свою шею. Человек страдал от сыпи, которая, казалось, ухудшалась, проявляясь маленькими прыщами по линии подбородка, шее, щекам, и над глазами.

Когда он мельком взглянул на ногти, то увидел, что они были в крови. Он вынул свой носовой платок и вытер пальцы, также примакивая кровавые прыщи на шее и щеках.

Когда он закончил, то обратил свой пристальный взгляд на два черных фургона, припаркованных возле палаццо. В ближайшем фургоне на заднем сиденье находились два человека.

Один из них был вооруженным солдатом в черном.

Другой была пожилая, но очень красивая седая женщина с синим амулетом.

Солдат выглядел так, как будто готовит подкожный шприц.

В фургоне доктор Элизабет Сински рассеянно посмотрела на палаццо, размышляя, как эта ситуация ухудшилась до такой степени.

— Госпожа, — произнес низкий голос рядом с ней.

Она неуверенно повернулась к солдату, сопровождающему ее. Он схватил ее за предплечье и держал шприц наготове. — Просто не шевелитесь.

Острый удар иглы пронзил ее плоть.

Солдат закончил инъекцию. — А теперь снова поспите.

Когда ее глаза закрылись, можно поклясться, она увидела стоящего в тени человека, изучающего ее. Он носил дизайнерские очки и шейный платок. На его лице была красная сыпь. На мгновение она подумала, что знает его, но когда в следующий раз открыла глаза, человек исчез.

Глава 48

В темноте чердака Лэнгдон и Сиенна теперь были разделены двадцатью футами открытого пространства. В восьми футах под ними упавшая балка застряла на деревянной раме, держащей холст «Апофеоз» Вазари. Все еще светящийся огромный фонарь лежал на самом холсте, создавая маленькое углубление, как камень на батуте.

— Балка позади тебя, — прошептал Лэнгдон. — Можешь перетащить ее до этой распорки?

Сиенна оглядела балку. — Не выйдет, иначе другой её конец упадет на холст.

Лэнгдон в той же мере этого опасался; меньше всего им нужно было протаранить холст Вазари штуковиной размером два на шесть футов.

— Придумала, — сказала Сиенна, двинувшись вдоль балки, ведущей к боковой стене. Лэнгдон продолжал идти по свету фонарика; ставить ногу с каждым шагом было все опаснее — по мере того, как они удалялись от упавшего переносного фонаря. Когда добрались до боковой стены, они уже были почти в полной темноте.

— Там, — прошептала Сиенна, указывая на мрак внизу. — На краю каркаса. Нужно приставить ее к стене. Это поможет мне удержаться.

Не успел Лэнгдон воспротивиться, как Сиенна уже спускалась с перекладины по опорным рейкам, как по лестнице. На краю деревянной панели потолка она приостановилась. Та чуть хрустнула, но удержалась. Медленно продвигаясь вдоль стены, Сиенна направлялась к Лэнгдону, будто идя по карнизу высотного здания. Панель опять хрустнула.

Тонок лед, подумал Лэнгдон. Оставайся возле берега.

Когда Сиенна прошла полпути в направлении перекладины, на которой во мраке стоял Лэнгдон, он вдруг снова ощутил надежду, что они и в самом деле успеют отсюда выбраться.

Неожиданно где-то в темноте хлопнула дверь, и он услышал звук приближающихся по переходу шагов. Тут же появился луч света от фонаря, который шарил вокруг, с каждой секундой приближаясь. Надежды Лэнгдона таяли. Кто-то к ним шёл, передвигаясь по основному переходу и отрезая им путь к бегству.

— Сиенна, продолжай идти, — прошептал он, действуя инстинктивно. — Двигайся вдоль стены. В дальнем конце есть выход. Смотри на меня.

— Нет! — быстро прошептала Сиенна. — Роберт, вернись!

Но Лэнгдон уже двигался обратно по распорке к главной балке чердака, оставив Сиенну одну в темноте, перемещавшуюся вдоль боковой стены восемью футами ниже него.

Лэнгдон добрался до центра чердака, и в тот же момент безликий силуэт с фонарем в руках достиг возвышающейся смотровой площадки. Человек остановился у низкого ограждения и направил луч фонаря вниз, прямо в глаза Лэнгдона.

Сияние было ослепительным, и Лэнгдон сразу же сдался, подняв руки вверх. Он еще никогда не чувствовал себя настолько уязвимым — балансируя высоко над Залом Пятисот, ослепленный ярким светом.

Лэнгдон ждал выстрела или приказания, но повисло молчание. Через мгновение луч света переместился с его лица и начал исследовать темноту позади него, очевидно в поисках чего-то…или кого-то. Когда свет перестал бить в глаза, Лэнгдон разглядел силуэт человека, преградившего ему путь к побегу. Это была худая женщина, одетая во все черное. У него не было сомнений, что под ее кепкой были волосы в виде шипов.

Мышцы Лэнгдона инстинктивно напряглись, когда его сознание наполнилось образами доктора Маркони, умирающего на полу больницы.

Она нашла меня. Она здесь, чтобы закончить свою работу.

Перед Лэнгдоном вспыхнуло изображение греческих ныряльщиков, заплывших по глубокому туннелю далеко за точку невозврата, а затем столкнувшихся с каменным тупиком.

Убийца снова направила луч фонаря в глаза Лэнгдону.

— Мистер Лэнгдон, — прошептала она. — Где ваш друг?

Лэнгдон почувствовал озноб. Эта убийца здесь и она убьет нас обоих.

Он сделал вид, что смотрит на Сиенну, повернув голову через плечо в сторону темноты, из которой они пришли. — Она здесь ни при чем. Тебе нужен я.

Лэнгдон молился, чтобы Сиенна уже добилась успеха, продвигаясь вдоль стены. Если бы она смогла прокрасться за пределами смотровой площадки и незаметно пересечь дощатый настил в центре позади женщины с шипастыми волосами, то достигла бы нужной двери.

Убийца снова подняла фонарик и обшарила пустой чердак позади него. На мгновение яркий свет перестал бить в глаза, и Лэнгдон заметил во тьме силуэт позади неё.

О Боже, нет!

Сиенна и впрямь проделывала путь по перекладине в сторону центрального перехода, но к сожалению, она шла всего в десяти метрах от их преследовательницы.

Сиенна, нет! Ты слишком близко! Она услышит тебя!

Луч света вновь ослепил Лэнгдона.

— Послушайте меня внимательно, профессор, — прошептала убийца. — Если хотите жить, предлагаю вам довериться мне. Моя операция отменена. У меня нет причин что-либо против вас предпринимать. Мы с вами сейчас на одной стороне, и возможно, я знаю, как вам помочь.

Лэнгдон почти не слушал, мысленно занятый Сиенной, которая в данный момент, едва заметная в профиль, неслышно взбиралась на проход за смотровой площадкой, в непосредственной близости к этой женщине с пистолетом.

Беги! Он желал ей этого. Выбирайся отсюда, черт подери!

Однако, к тревоге Лэнгдона, Сиенна стояла на своем, и присев на корточки в тени, наблюдала в тишине.



Глаза Вайенты прощупывали темноту позади Лэнгдона. Куда она, чёрт возьми, делась? Они, что, разделились?

Вайенте необходимо было найти способ удержать эту пару беглецов подальше от лап Брюдера. В этом моя единственная надежда.

— Сиенна?! — отважилась Вайента на гортанный шёпот. — Если слышишь меня, слушай внимательно. Ты же не хочешь, чтобы тебя сцапали те люди внизу. Они церемониться не станут. Я знаю путь отхода. Могу тебе помочь. Доверься мне.

— Это вам довериться? — вспылил Лэнгдон голосом настолько громким, чтобы его было слышно любому поблизости. — Вы же убийца!

Сиенна где-то рядом, поняла Вайента. Лэнгдон говорит это для неё… пытаясь предупредить.

Вайента попыталась снова. — Сиенна, ситуация сложная, но я могу вас отсюда вывести. Прикинь варианты. Вы в ловушке. У вас нет выбора.

— Есть у неё выбор — громко сказал Лэнгдон. — И у неё хватит ума держаться от вас подальше.

— Всё переменилось, — настаивала Вайента, — и у меня нет больше причин что-то с вами сделать.

— Вы убили доктора Маркони! И полагаю, вы же стреляли и в меня.

Вайента поняла, что этот человек точно не поверит, что она не собирается убивать его.

Время для разговора закончено. Мне нечего сказать, чтобы убедить его.

Без колебания она потянулась к своему кожаному пиджаку и извлекла пистолет с глушителем.

Сиенна оставалась неподвижной в тени и присела скорчившись в проходе, не более, чем в десяти ярдах позади женщины, которая только что противостояла Лэнгдону. Даже в темноте было понятно, что это женский силуэт. К ужасу Сиенны она размахивала тем же самым оружием, которое использовала при убийстве доктора Маркони.

Она будет стрелять, уловила Сиенна по жестам этой женщины.

Достаточно уверенно женщина сделала два угрожающих шага в сторону Лэнгдона, остановившись у низких перил, примыкающих к смотровой площадке над «Апофеозом» Вазари. Убийца сейчас подобралась к Лэнгдону так близко, как только могла. Она подняла пистолет и направила его прямо в грудь Лэнгдона.

— Боль будет недолгой, — сказала она, — но выбора у меня нет.

Сиенна машинально отреагировала.

Неожиданное покачивание досок под ногами Вайенты заставило ее немного повернуться во время выстрела. Нажимая на курок, она поняла, что не попадет в Лэнгдона.

Кто-то приближался к ней сзади.

И довольно быстро.

Вайента развернулась на месте, направив оружие в сторону нападавшего. Блеск светлых волос мелькнул во тьме, когда кто-то столкнулся с ней на полном ходу. Снова раздался приглушенный выстрел, но нападавший присел ниже дула пистолета, чтобы применить мощный силовой прием.

Земля ушла из-под ног, и Вайента животом упала на низкое ограждение смотровой площадки. Пока туловище перекатывалось по перилам, она размахивала руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, чтобы не упасть. Но было слишком поздно. Она перелетела через край.

Вайента летела сквозь темноту, готовая упасть на пыльный пол, расположенный на восемь футов ниже площадки. Странно, но все-таки ее приземление оказалось мягче, чем она воображала…как будто она упала в тканевый гамак, который теперь провис под ее весом.

Плохо понимая, что происходит, Вайента лежала на спине, уставившись вверх на нападавшего. Сиенна Брукс смотрела на нее вниз через ограждение. Ошеломленная Вайента открыла рот, чтобы заговорить, но внезапно под ней раздался звук разрыва.

Ткань, удерживающая ее вес, порвалась.

Вайента снова упала.

На этот раз она падала в течение трех долгих секунд, рассматривая потолок, покрытый прекрасной живописью. Картина прямо над ней — массивный круглый холст, изображающий Козимо I, окруженного херувимами на небесном облаке — теперь имела зубчатую черную дыру прямо в центре.

Затем со стремительной скоростью весь мир Вайенты погрузился во мрак.

Высоко над ней, не веря своим глазам, Роберт Лэнгдон смотрел сквозь разорванный «Апофеоз» в объемное пространство под собой. На каменном полу Зала Пятисот неподвижно лежала женщина с шипастыми волосами, темная лужа крови быстро растеклась вокруг ее головы. Она все еще сжимала пистолет в руке.

Лэнгдон поднял глаза на Сиенну, которая уставилась вниз, потрясенная мрачной сценой. Сиенна пребывала в явном шоке. — Я не хотела…

— Ты вовремя среагировала, — прошептал Лэнгдон. — Она уже приготовилась меня убить.

Снизу, через порванный холст просочились крики тревоги.

Лэнгдон мягко отвел Сиенну подальше от перил. — Нам надо идти.

Глава 49

В потайном кабинете герцогини Бьянки Каппелло агент Брюдер услышал отвратительный глухой стук, сопровождаемый растущим волнением в Зале Пятисот. Он помчался к решетке в стене и всмотрелся сквозь нее. Потребовалось несколько секунд, чтобы оценить происходящее внизу на изящном каменном полу.

Беременный администратор музея стояла рядом с ним около решетки, немедленно прикрыв рот рукой в немом ужасе при виде происходящего внизу — распластавшаяся фигура, окруженная испуганными туристами. Когда пристальный взгляд женщины медленно поднялся вверх к потолку Зала Пятисот, послышалось огорченное всхлипывание. Следуя за ее пристальным взглядом, Брюдер поднял глаза к круглому потолочному кессону — он увидел живописный холст с огромной дырой по центру.

Он повернулся к женщине. — Как нам подняться туда!?

В другом конце здания Лэнгдон и Сиенна, затаив дыхание, спустились с чердака и рванули через дверной проем. За несколько секунд Лэнгдон нашел маленький альков, ловко скрытый позади темно-красного занавеса. Он отчетливо помнил о нем благодаря туру потайных ходов.

Лестница герцога Афинского.

Звуки бегущих шагов и криков, казалось, звучали теперь со всех сторон, и Лэнгдон знал, что у них мало времени. Потянув занавес в сторону, он и Сиенна выскользнули на маленькую лестницу.

Без слов они начали спускаться по каменной лестнице. Проход представлял из себя пугающе узкий серпантин ступеней. Чем ниже они спускались, тем становилось труднее. Лэнгдон почувствовал, как будто стены сближаются и норовят раздавить его. Но, к счастью, им не нужно было идти дальше.

Цокольный этаж.

Пространство около нижней площадки лестницы было крошечной каменной палатой, и хотя выход из нее осуществлялся через одну из самых маленьких дверей на земле, это была желанная картина. Дверь приблизительно в четыре фута высотой была изготовлена из тяжелой древесины с железными заклепками и тяжелым внутренним засовом.

— Я слышу шум улицы за дверью, — прошептала Сиенна, по-прежнему выглядевшая потрясенной. — Что с той стороны?

— Виа делла Нинна, — ответил Лэнгдон, представив толпы идущих пешеходов. — Но там может быть полиция.

— Они не узнают нас. Они будут искать блондинку и темноволосого мужчину.

Лэнгдон странно на нее посмотрел. — Абсолютно таких же как мы…

Сиенна покачала головой, тень грустных мыслей пробежала по ее лицу. — Я не хотела, чтобы ты видел меня такой, Роберт, но к сожалению сейчас я выгляжу именно так. — Вдруг Сиенна потянулась к своим светлым волосам и схватилась за них рукой. Когда она дернула, все волосы в одно мгновение соскочили с ее головы.

Лэнгдон отшатнулся из-за того, что Сиенна, оказывается, носит парик и из-за того, что без него она кажется гораздо старше. Сиенна Брукс была абсолютно лысой, ее голый череп был гладким и бледным, как у онкологического больного после курса химиотерапии. Она, ко всему прочему, еще и болела?

— Я знаю, — сказала она. — Это длинная история. А сейчас наклонись. — Она подняла парик, явно намереваясь надеть его на голову Лэнгдона.

Она серьезно? Лэнгдон без особого энтузиазма наклонился, и Сиенна натянула светлый парик на его голову. Парик едва налезал, но она приладила его на голове как можно лучше. Затем она отступила и оценивающе на него посмотрела. Не вполне удовлетворенная, она потянулась к его галстуку и ослабила узел. Затем приподняв, надела петлю галстука на лоб, подтянула, словно бандану, обезопасив от соскакивания с его головы неудачно сидящий парик.

Сиенна теперь принялась за себя, закатывая наверх штанины брюк и спуская носки вниз к лодыжкам. Она встала, и на ее губах сияла насмешка. Прекрасная Сиенна Брукс теперь превратилась в коротко стриженного панк-рокера. Преображение прежней шекспировской актрисы было потрясающим.

— Помни, — сказала она, — в девяноста процентах случаев человека выдает язык тела. Поэтому, когда ты идешь, иди как стареющий рокер.

Стареющий — это я могу, подумал Лэнгдон. А вот рокер — не уверен.

Прежде, чем Лэнгдон попытался оспорить эту точку зрения, Сиенна отперла крошечную дверь и толкнула ее вперед. Она нырнула вниз и вышла на булыжную мостовую переполненной улицы. Лэнгдон последовал за ней, и почти на четвереньках появился в дневном свете.

Кроме нескольких удивленных взглядов при виде неподходящей пары, появившейся из крошечной двери на уровне фундамента Палаццо Веккьо, никто не обратил на них внимания. Мгновение, и Лэнгдон с Сиенной двинулись на восток, смешавшись с толпой.

Человек в очках Plume Paris почесывал свою кровоточащую кожу, пробираясь сквозь толпу, и следовал на безопасном расстоянии вслед за Робертом Лэнгдоном и Сиенной Брукс. Несмотря на умелую маскировку, он узнал появившихся из крошечной двери на Via della Ninna и немедленно понял, кем они были.

Он следовал за ними несколько кварталов, еле переводя дыхание. Его грудь пронзила сильная боль, вынуждая его делать неглубокие вдохи. Ощущение было таким, как будто его ударили в грудь.

Стиснув зубы от боли, он вновь переключил внимание на Лэнгдона и Сиенну и продолжил следовать за ними по улицам Флоренции.

Глава 50

Утреннее солнце высоко поднялось, отбрасывая длинные тени в узких улочках, которые извивались между зданиями старой Флоренции. Владельцы магазинов начали поднимать защитные металлические решетки магазинов и баров, и воздух был наполнен ароматами утреннего кофе эспрессо и свежеиспеченных круассанов.

Несмотря на ноющее чувство голода, Лэнгдон продолжал двигаться. Я должен найти маску … и увидеть то, что скрыто на обороте.

Пока Лэнгдон вел Сиенну на север по узкой улице Виа дей Леони, ему было нелегко привыкнуть к виду ее лысой головы. Радикально изменившаяся внешность напоминала, что он едва знает ее. Они направлялись в сторону Пьяцца дель Дуомо — площади, где Игнацио Бузони был найден мертвым после совершения своего последнего телефонного звонка.

— Роберт, — успел сказать Игнацио перед смертью. — То, что ты ищешь, благополучно спрятано. Ворота открыты для тебя, но ты должен поспешить. Рай Двадцать пять. Бог в помощь.

Рай двадцать пять, повторял про себя Лэнгдон, все еще озадаченный тем, что Игнацио Бузони помнил текст Данте достаточно хорошо, чтобы ссылаться на определенную песню, даже не задумавшись. Очевидно, что-то в этой песне запомнилось Бузони. Как бы то ни было, Лэнгдон понимал, что выяснит это, как только достанет копию текста, что он мог легко сделать в любом из местных магазинов.

Голова под париком длиной до плеч начала чесаться, и хотя он чувствовал себя несколько нелепым в этой маскировке, он вынужден был признать, что импровизированный стиль Сиенны оказался эффективным приемом. Никто не обращал на них внимания, даже полицейские подкрепления, только что устремившиеся мимо них к Палаццо Веккьо.

Сиенна несколько минут молчаливо шла рядом с ним, и Лэнгдон бросил на нее взгляд, убеждаясь, что с ней все в порядке. Казалось, в мыслях она была далеко отсюда, вероятно пытаясь осознать факт, что недавно убила женщину, преследовавшую их.

— Даю лиру, чтобы узнать, о чем ты думаешь, — слегка рискнул он, в надежде отвлечь ее мысли от образа женщины с шипастыми волосами, лежащей мертвой на полу палаццо.

Сиенна не сразу оставила свои размышления. — Я думаю о Зобристе, — сказала она. — Пытаюсь вспомнить все, что я о нем знаю.

— И?

Она пожала плечами. — Большую часть я знаю из скандального эссе, написанного им несколько лет назад. Мне оно врезалось в память. Среди медицинского сообщества оно разнеслось подобно вирусу. — Она вздрогнула. — Прости, плохо подобрала слово.

Лэнгдон мрачно хмыкнул. — Продолжай.

— В его эссе фактически говорилось, что человеческая раса находится на грани исчезновения, и если не произойдет никаких катастрофических событий, которые снизят рост численности населения, то наш вид не протянет и ста лет.

Лэнгдон повернулся и уставился на нее. — Всего лишь одного столетия?

— Довольно суровое утверждение. Прогнозируемый период времени был значительно короче предыдущих подсчетов, но он был подкреплен некоторыми очень мощными научными данными. Он приобрел много врагов, объявив, что все врачи должны прекратить медицинскую практику, так как увеличение продолжительности жизни человека только усугубляет проблему перенаселения.

Теперь Лэнгдон понял, почему статья получила столь широкое распространение в медицинской среде.

— Неудивительно, — продолжала Сиенна, — Зобрист был немедленно атакован со всех сторон — политиками, духовенством, Всемирной организацией здравоохранения — всеми теми, кто высмеивал его, выставляя сумасшедшим фаталистом, который просто сеет панику. Особенно они обиделись на его утверждение, что сегодняшняя молодежь, если она выберет размножение и хотела бы иметь потомство, без преувеличения будет свидетелем конца человеческой расы. Зобрист проиллюстрировал свою точку зрения Часами Судного дня, которые показывают, что если принять все время существование человечества на Земле за один час… мы все сейчас находимся на последней секунде.

— Я буквально видел эти часы онлайн, — сказал Лэнгдон.

— Да, верно, и это в самом деле вызвало такой шум. Однако, еще большего противостояния Зобрист добился своим заявлением, что его достижения в области генной инженерии в будущем могли бы помочь использовать их не для лечения болезни, а скорее для ее создания.

— Что?!

— Да, он утверждал, что его технологии должны быть использованы для ограничения роста популяции путем создания такого гибрида вируса, который наша современная медицина была бы не в силах излечить.

Лэнгдон почувствовал возрастающую тревогу, когда в его мозгу всплывали странные картинки. Однажды выпущенный гибрид «авторского вируса» будет невозможно остановить.

— За несколько коротких лет, — говорила Сиенна, — Зобрист прошел путь от всеобщего любимца медицинского мира до абсолютного изгоя. Проклятого. — Она остановилась, взгляд сострадания появился на ее лице. — На самом деле, вполне естественно, что он сорвался и покончил с собой. Но еще печальнее то, что его утверждение, вероятно, было верным.

Лэнгдон чуть не упал. — Извини, но ты думаешь, он прав?

Сиенна с важным видом пожала плечами. — Роберт, говоря чисто с научной точки зрения — следуя логике, а не чувствам — я могу без всякого сомнения сказать, что без каких-либо радикальных перемен конец нашего вида близок. И наступит очень быстро. Это будет не огонь, не сера, не апокалипсис и не ядерная война…это будет полный коллапс, вызванный ростом численности населения планеты. Расчеты неоспоримы.

Лэнгдон напрягся.

— Я изучила значительную часть биологии, — сказала она, — для любого вида вполне нормально исчезнуть в результате перенаселения его среды обитания. Представь колонию надводных водорослей, обитающих в крошечном лесном водоеме, пользующихся превосходным сочетанием его питательных веществ. Без надлежащего контроля они размножаются так бурно, что вскоре полностью покрывают поверхность водоема, заслоняя лучи солнца, и таким образом, препятствуют приросту питательных веществ в пруду. Лишив свою среду обитания всего возможного, водоросли быстро погибают и исчезают без следа. — Она тяжело вздохнула. — Похожая судьба может с легкостью ждать и человечество. Намного раньше и быстрее, чем кто-либо из нас может представить.

Лэнгдон чувствовал себя сбитым с толку. — Но… это же невозможно.

— Не только невозможно, Роберт, но и немыслимо. Человеческий разум имеет защитный механизм, отвергающий все факты, которые оказывают на мозг слишком большое давление. Он называется отрицанием.

— Я слышал об отрицании, — беспечно съязвил Лэнгдон, — но не знал, что оно существует.

Сиенна закатила глаза. — Остроумно, но поверь мне, оно очень реально. Отрицание — важная часть защитного механизма человека. Без него мы бы в ужасе просыпались каждое утро, представляя все болезни, от которых можем умереть. Вместо этого, разум блокирует наши насущные страхи, фокусируя на проблемах, с которыми мы можем справиться — например, придти на работу вовремя или заплатить налоги. Если появляются более мощные страхи, мы пренебрегаем ими, сосредотачиваясь на простых задачах и ежедневных мелочах.

Лэнгдон вспомнил недавнее интернет-исследование студентов в одном из университетов Лиги плюща, которое показало, что даже пользователи с высоким интеллектом инстинктивно склонны к отрицанию. Согласно тесту, подавляющее большинство студентов университета после просмотра неутешительных новостей о таянии ледников или исчезновении видов быстро переходили на страницу с чем-то обыденным, что избавляло их разум от страхов; фаворитами стали спортивные события, забавные видео с котами и сплетни о знаменитостях.

— В древней мифологии, — предположил Лэнгдон, — отрицающий герой считался окончательным проявлением высокомерия и гордыни. Наивысшее проявление человеческой гордыни — полагать себя неуязвимым к опасностям мира. Данте ясно дал понять, разоблачая гордыню как худший из семи смертных грехов … и наказание за нее лежит в самом глубоком круге ада.

Сиенна на минуту задумалась и продолжила. — Статья Зобриста обвинила многих мировых лидеров в радикальном отрицании…в том, что они порятали свои головы в песок. Особенно критичен он был по отношению к Всемирной организации здравоохранения.

— Бьюсь об заклад, вполне успешно.

— Они отреагировали, сравнив его с религиозным фанатиком, который стоит на углу улицы и держит табличку с надписью «Конец Света близок».

— На Гарвардской площади есть несколько таких.

— Да, и все мы игнорируем их, потому что ни один из нас не может представить, что это случится. Но поверь, если это не укладывается в нашей голове … вовсе не значит, что этого не произойдет.

— Ты прямо как сторонница Зобриста.

— Я сторонница истины, — с убеждением ответила она, — даже если трудно её принять.

Лэнгдон притих на мгновение, снова почувствовав странную изоляцию от Сиенны, и попытался понять необычное сочетание в ней страсти и отчужденности.

Она посмотрела на него со спокойным выражением лица. — Роберт, послушай, я не говорю, что Зобрист прав в том, что чума, уничтожающая половину человечества, решит проблему с перенаселением. И не говорю, что следует прекратить лечение больных. Речь идет о том, что нынешний путь — весьма простая формула разрушения. Рост населения — это геометрическая прогрессия, оказавшаяся в системе конечного пространства и ограниченных ресурсов. Конец наступит быстро. Это будет не похоже на медленный расход бензина…а скорее на съезд с обрыва.

Лэнгдон хмыкнул, пытаясь переварить только что услышанное.

— Кстати говоря, — добавила она, хмуро указывая вверх по правую сторону от них, — Я почти уверена, что Зобрист спрыгнул вон оттуда.

Лэнгдон поднял голову и увидел, что они как раз проходили мимо строгого каменного фасада музея Баржделло, расположенного справа от них. За ним клиновидный шпиль башни Бадиа возвышался над окружающими постройками. Он посмотрел на верхушку башни, размышляя, почему Зобрист спрыгнул. И он надеялся, что, черт возьми, этого не было, потому, что тот совершил что-то ужасное и не хотел сталкиваться с грядущими событиями.

— Критики Зобриста, — сказала Сиенна, — с ехидством отмечают парадоксальность того, что многие из разработанных им генных технологий серьёзно увеличивают прогнозируемую продолжительность жизни.

— Что только усугубляет проблему перенаселения?

— Вот именно. Зобрист однажды публично заявил, что хотел бы запихнуть джинна обратно в бутылку и отменить свой вклад в увеличение продолжительности человеческой жизни. Я полагаю, это убедительная риторика. Чем дольше мы живём, тем больше наших ресурсов расходуется на поддержание пожилых и больных.

Лэнгдон кивнул. — Я читал, что в Штатах порядка 60 процентов расходов на здравоохранение идёт на помощь пациентам в последние полгода их жизни.

— Это так, и в то время как наш рассудок говорит, что это безумие, сердца отвечают: «Пусть бабушка поживёт как можно дольше».

Лэнгдон кивнул. — Конфликт между Аполлоном и Дионисом — легендарная дилемма в мифологии. Извечная битва между разумом и сердцем, которые редко хотят одного и того же.

Лэнгдон слышал об отсылках к мифологии, которые теперь использовались на встречах анонимных алкоголиков, чтобы описать алкоголика, уставившегося на стакан со спиртным — его мозг знал, что оно ему навредит, но сердцем он страстно желал покоя, которое оно ему принесет. Очевидно, идея звучала так: Не чувствуйте себя одинокими — даже боги враждовали.

— Кто нуждается в агатузии? — неожиданно прошептала Сиенна.

— Что, прости?

Сиенна подняла глаза. — Я наконец вспомнила заголовок эссе Зобриста. Оно называлось: «Кто нуждается в агатузии?»

Лэнгдон никогда не слышал слова агатузия, но догадывался, что оно, вероятно, образовано из корней греческих слов — агатос и тузия. — Агатузия…должно быть «подходящая жертва»?

— Почти. Фактически это означает «самопожертвование во имя общего блага». — Она сделала паузу. — Также известно как самоубийство с благой целью.

Лэнгдон безусловно встречал данный термин раньше — в первый раз, когда обанкротившийся отец покончил с собой, чтобы семья получила его страховку, и во второй — когда раскаявшийся серийный убийца, убил себя в страхе, что не сможет контролировать свое влечение убивать.

Однако, самый ужасный пример Лэнгдон помнил из романа «Бегство Логана» 1967 года, изображавшим будущее общество, в котором каждый с радостью соглашался совершить самоубийство по достижении двадцати одного года — таким образом, полностью насладившись юностью, люди не представляли угрозы своей численностью или старостью для ограниченных ресурсов планеты. Если Лэнгдон правильно помнил, в киноверсии Бегства Логана «конечный возраст» был повышен с двадцати трех до тридцати. Без сомнений в попытке сделать фильм более приемлемым для самой ключевой для сборов группы населения в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти.

— Итак, Эссе Зобриста… — сказал Лэнгдон. — Я не уверен в названии. «Кто нуждается в агатузии?» Это сарказм? И кто нуждается в самоубийстве с благой целью? Все мы?

— Вообще говоря нет, название — игра слов.

Лэндон покачал головой, не увидев её.

— Кто (WHO) нуждается в самоубийстве — здесь WHO (ВОЗ) — аббревиатура Всемирной организации здравоохранения. В своём очерке Зобрист выступил против директора ВОЗ доктора Элизабет Сински, которая работает там давно и, по мнению Зобриста, не принимает всерьёз необходимость контроля за ростом народонаселения. В его статье говорилось, что ВОЗ пошло бы на пользу, если бы Элизабет Сински покончила с собой.

— До чего же он всё близко к сердцу принимал.

— Такова участь гениев, предполагаю я. Зачастую, люди с особенным интеллектом способны к концентрации сильнее других и делают это за счет эмоциональной зрелости.

Лэнгдон представил увиденную ранее статью о маленькой Сиенне, одаренном ребенке с IQ 208 баллов и сверх способностями ума. Лэнгдон задумался, что если, говоря о Зобристе, она неким образом имела ввиду себя; ему также было любопытно узнать, как долго она решит хранить свою тайну.

Впереди себя Лэнгдон обнаружил ориентир, который искал. После пересечения Виа Дей Леони, Лэнгдон привел ее к перекрестку крайне узкой улицы — больше похожей на переулок. Знак над головой гласил ВИА ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ.

— Звучит так, как будто ты много знаешь о человеческом мозге, — сказал Лэнгдон. — Это было твоей специальностью в медицинской школе?

— Нет, просто много читала об этом, когда была ребенком. Я заинтересовалась наукой о мозге, потому что у меня были кое-какие…медицинские причины.

Лэнгдон с любопытством взглянул на нее в надежде, что она продолжит.

— Мой мозг… — спокойно сказала Сиенна. — Он развивался отлично от других детей, и это вызвало некоторые…проблемы. Я долгое время пыталась понять, что со мной не так, и в процессе много узнала о неврологии. — Она поймала взгляд Лэнгдона. — И да, отсутствие волос связано с моим заболеванием.

Лэнгдон отвел глаза, смутившись того, что спросил.

— Не беспокойся об этом, — сказала она. — Я научилась жить с этим.

Пока они двигались под прохладным воздухом тенистой дорожки, Лэнгдон обдумывал все, что успел узнать о Зобристе и его тревожных философских взглядах.

Ему не давал покоя один вопрос. — Эти солдаты, — начал Лэнгдон. — Те, которые пытаются нас убить. Кто они? Это не имеет смысла. Если Зобрист запускает потенциальную чуму, нет ли кого-нибудь, кто работает над тем, чтобы остановить ее распространение?

— Не обязательно. Зобрист, может, и отверженный в медицинском сообществе, но у него, по всей вероятности — легион адептов его идеологии — людей, которые считают, что такое выборочное уничтожение — неизбежное зло для сохранения всей планеты. Всех, кого мы знаем, эти солдаты пытаются убедить, что взгляды Зобриста осуществимы.

Персональная армия учеников Зобриста? Лэнгдон рассматривал такую возможность. Общеизвестно, что в истории были многочисленные отдельные фанатики и целые секты, члены которых убивали себя в угоду каким-то сумасшедшим идеям, верили, что их лидер — Мессия, что космический корабль ждет их за луной, и что Судный День неизбежен. Спекуляции о контроле за количеством жителей на Земле были, по крайней мере, основаны на научных данных, но все же что-то в этих солдатах по-прежнему не давало Лэнгдону покоя.

— Я просто не могу поверить, что целая группа подготовленных солдат сознательно согласится убивать невинных людей… все время опасаясь, что они могут заразиться и умереть сами.

Сиенна бросила на него озадаченный взгляд. — Роберт, как ты думаешь, что делают солдаты, когда идут на войну? Они убивают невинных людей под страхом собственной смерти. Все возможно, если люди верят в какую-то цель.

— Цель? Распространение чумы?

Сиенна глянула на него. Ее коричневые глаза исследовали Лэнгдона. — Роберт, цель — не распространение чумы… а спасение мира. Она помолчала. — Один из пассажей эссе Бертрана Зобриста о том, что множество людей интересуется вполне очевидным гипотетическим вопросом. Я хочу, чтобы ты на него ответил.

— Что за вопрос?

— Зобрист спросил своих последователей: Если бы вы могли измениться настолько, что были в силах беспорядочно убить половину населения Земли, вы бы сделали это?

— Конечно нет.

— Ну ладно. А если бы тебе сказали, что если прямо сейчас не нажмёшь эту кнопку, род человеческий исчезнет за следующее столетие? — Она выждала. — Ты бы её нажал? Даже если бы это означало вероятную гибель друзей, родственников и, может быть, себя самого?

— Сиенна, я в принципе не смог бы…

— Вопрос гипотетический, — сказала она. — Ты готов был бы убить половину человечества сегодня ради спасения нашего вида от исчезновения?

Лэнгдон сильно встревожился из-за жуткой темы, которую они обсуждали и был рад увидеть знакомый красный баннер, висевший на фасаде каменного здания.

— Смотри, — сообщил он, указывая перед собой. — Мы пришли.

Сиенна покачала головой. — О чем я и говорила. Отрицание.

Глава 51

Дом Данте располагался на Виа Санта-Маргерита и легко распознавался благодаря большому баннеру, висящему в переулке у каменного фасада: ДОМ-МУЗЕЙ ДАНТЕ.

Сиенна с неуверенностью посмотрела на баннер. — Мы пойдем в дом Данте?

— Не совсем, — сказал Лэнгдон. — Данте жил за углом. Это скорее музей … Данте. — Лэнгдон осмелился однажды войти туда из любопытства, интересуясь произведениями искусства, которые оказались всего лишь репродукциями известных работ со всего мира, связанных с Данте. И все же было интересно увидеть их все, собранные под одной крышей.

Сиенна внезапно посмотрела с надеждой. — И ты думаешь, что у них экспонируется старинный экземпляр «Божественной Комедии»?

Лэнгдон засмеялся. — Нет, но я знаю, что у них есть магазин подарков, который продает огромные постеры со всем текстом «Божественной комедии» Данте, напечатанным мелким шрифтом.

Она выглядела слегка потрясенной.

— Я знаю. Но это лучше чем ничего. Единственная проблема состоит в том, что у меня зрение не в порядке, поэтому тебе придется прочитать мелкий шрифт.

— Закрыто(ит.), — выкрикнул старик, увидев, что они приближаются к двери. — Выходной день.

Закрыто на шабат? Лэнгдон внезапно почувствовал себя сбитым с толку. Он посмотрел на Сиенну. — Разве сегодня … понедельник?

Она кивнула. — Флорентийцы предпочитают отдыхать в понедельник.

Лэнгдон застонал, внезапно вспомнив необычный еженедельный календарь города. Поскольку доход от туристов приходился в большей степени на выходные, многие флорентийские торговцы приняли решение переместить христианский «день отдыха» с воскресенья на понедельник, чтобы в результате шабат не сократился слишком сильно.

К сожалению, Лэнгдон понял, что также отпал и другой вариант: the Paperback Exchange («Книгообмен») — один из любимых флорентийских книжных магазинов Лэнгдона — в котором определенно были в наличии копии «Божественной Комедии».

— Есть другие идеи? — спросила Сиенна.

Лэнгдон какое-то время подумал и наконец кивнул. — Есть место как раз за углом, где собираются любители Данте. Держу пари, что у кого-нибудь там есть экземпляр, который мы можем позаимствовать.

— Оно, вероятно, тоже закрыто, — предупредила Сиенна. — Почти во всех местах в городе шабат передвинут с воскресенья на понедельник.

— В этом месте даже не мечтают о таком, — ответил Лэнгдон с улыбкой. — Это — церковь.

В пятидесяти метрах позади них, скрываясь среди толпы, человек с кожной сыпью и золотой сережкой облокотился на стену, наслаждаясь этим шансом отдышаться. Его дыхание ничуть не становилось лучше, и сыпь на его лице было почти невозможно проигнорировать, особенно чувствительную кожу над глазами. Он снял свои очки Plume Paris и мягко протер рукавом глазницы, пытаясь не повредить кожу. Когда он снова надел свои очки, то увидел, что его жертва продолжала двигаться. Вынуждая себя, он продолжал идти за ними, стараясь дышать потише.

Несколько кварталов позади Лэнгдона и Сиенны, в Зале Пятисот, Агент Брюдер склонился над изувеченным телом слишком хорошо знакомой женщины с ирокезом, которая лежала теперь, распростершись на полу. Он встал на колени и вынул ее пистолет, для безопасности осторожно удаляя патрон, прежде чем передать его одному из своих людей.

Беременная Марта Альварес, музейный администратор, стояла сбоку. Она только что дала Брюдеру короткий, но пугающий отчет о том, что произошло с Робертом Лэнгдоном с той предыдущей ночи … включая единственную информацию, которую Брюдер все еще пытался понять.

Лэнгдон утверждал, что у него амнезия.

Брюдер вытащил телефон и набрал номер. На другом конце линии звонок прозвучал три раза, прежде чем ответил его босс, сигнал был отдаленным и неустойчивым.

— Да, агент Брюдер? Говорите.

Брюдер говорил медленно, убедившись, что каждое его слово поняли. — Мы все еще пытаемся определить местонахождение Лэнгдона и девушки, но все пошло по-другому. — Брюдер сделал паузу. — И если это — правда … то все меняется.

Хозяин шагал по своему офису, борясь с искушением выпить еще виски, вынужденный столкнуться с этим растущим кризисом в лоб.

Никогда в своей карьере он не предавал интересы клиента и не нарушал соглашение, и он не намеревался делать это теперь. В то же самое время он подозревал, что, возможно, запутался в сценарии, цель которого отличалась от того, что он первоначально вообразил.

Один год назад известный генетик Бертран Зобрист приехал на борт Мендасиума и попросил зону безопасности, в которой можно работать. Тогда хозяин предполагал, что Зобрист работает над секретной медицинской процедурой, патентование которой увеличит обширное состояние Зобриста. Это было не впервые, когда услугами Консорциума пользовались параноидальные ученые и инженеры. Они предпочитали работать в полной изоляции, чтобы препятствовать краже своих ценных идей.

Помня об этом, хозяин принял клиента и не удивился, когда узнал, что люди во Всемирной организации здравоохранения начали искать его. И при этом он не усомнился, когда сама директор ВОЗ — доктор Элизабет Сински — казалось, поставила для себя личную цель определить местонахождение их клиента.

Консорциум всегда сталкивался с влиятельными противниками.

По договору Консорциум выполнил соглашение с Зобристом, не задавая никаких вопросов, сводя на нет усилия Сински найти его на протяжении всего контракта ученого.

Почти на всем протяжении.

Меньше чем за неделю до истечения контракта Сински каким-то образом определила местонахождение Зобриста во Флоренции и приблизилась, беспокоя и преследуя его, пока тот не совершил самоубийство. Впервые в своей карьере, хозяин не обеспечил защиту, на которую согласился, и это беспокоило его … наряду с причудливыми обстоятельствами смерти Зобриста.

Он совершил самоубийство … чтобы его не схватили?

Что, черт возьми, защищал Зобрист?

После его смерти Сински конфисковала предмет из банковской ячейки Зобриста, и теперь Консорциум вынужден лицом к лицу вступить в сражение с Сински во Флоренции — взяться за поиск сокровища по высокой ставке…

Найти что?

Хозяин почувствовал, как его взгляд инстинктивно тянется к книжной полке и тяжелому тому, подаренному ему Зобристом с безумным взглядом две недели назад.

«Божественная комедия».

Хозяин достал книгу, отнес ее назад к столу и с тяжелым глухим стуком уронил ее. Дрожащими пальцами он открыл обложку на первой странице и снова прочитал надпись.

Мой дорогой друг, спасибо, что помогли мне найти путь.

Мир также благодарит вас.

Первое, о чем подумал хозяин, он и я никогда не были друзьями.

Он прочитал надпись еще три раза. Потом он обратил взгляд на ярко-красный круг, который его клиент небрежно начертил на календаре, выделяя завтрашнюю дату.

Мир благодарит вас?

Он повернулся и долгим взглядом пристально смотрел на горизонт.

В тишине он думал о видео и слышал голос помощника Ноултона, когда тот в прошлый раз звонил по телефону. Я думал, что вы захотите просмотреть это прежде, чем загрузить … содержание довольно тревожное.

Звонок все еще беспокоил хозяина. Ноултон был одним из его лучших помощников, и обращение с такой просьбой было на него не похоже. Он отлично понимал в чем дело, предлагая не принимать во внимание протокол.

После возвращения на полку «Божественной Комедии» хозяин подошел к бутылке виски и опрокинул в себя полстакана.

Он вынужден был принять очень трудное решение.

Глава 52

Известный как Храм Данте, святилище святой Марии Антиохийской было больше похоже на часовню, чем на церковь. Крошечный, однокомнатный молитвенный домик был широко известным прибежищем для ценителей Данте, почитавших это место как священную землю, на которой произошло два ключевых события из жизни поэта.

Согласно преданию, именно в этой церкви в возрасте девяти лет Данте впервые увидел Беатриче Портинари — женщину, в которую он влюбился с первого взгляда и из-за которой его сердце страдало всю оставшуюся жизнь. К великому сожалению Данте, Беатриче вышла замуж за другого, а затем скончалась в юном возрасте двадцати четырех лет.

А также именно в этой церкви, несколько лет спустя Данте женился на Джемме Донати — женщине, которая даже по мнению великого писателя и поэта Боккаччо, не годилась в жены Данте. Несмотря на наличие детей, они были мало привязаны друг к другу, и после изгнания Данте, ни один из супругов не проявил стремления увидеться с другим.

Любовь не покидала Данте на протяжении всей его жизни и навсегда сохранится в его сердце память о покойной Беатриче Портинари, которую он едва знал. И все же воспоминания о ней так будоражили его, что ее призрак стал для него музой, вдохновлявшей его на самые великие произведения.

Известный сборник поэзии Данте — Новая жизнь (ит.) — переполнен лестными стихами о «благословенной Беатриче». Более почитаемая «Божественная комедия» представляет Беатриче в роли не иначе как спасительницы, которая ведет его через Рай. В обеих работах Данте стремится к своей недосягаемой женщине.

Сегодня Храм Данте стал святыней для всех людей с разбитым сердцем, которые страдают от неразделенной любви. Могила юной Беатриче находится внутри него, а ее простая гробница стала местом паломничества поклонников Данте и несчастных влюбленных.

Этим утром, пока Лэнгдон и Сиенна продвигались через старую Флоренцию к церкви, улицы продолжали сужаться до тех пор, пока не стали чуть больше, чем хваленые пешеходные тротуары. Как только в этих лабиринтах появлялась случайная машина и пока она проезжала, прохожие были вынуждены прижиматься вплотную к зданиям.

— Церковь находится как раз за углом, — сказал Лэнгдон Сиенне, надеясь, что туристы внутри смогут им помочь. Он знал, что теперь их шансы встретить доброго самаритянина повысились, так как Сиенна получила свой парик обратно в обмен на пиджак Лэнгдона, и они оба вернулись к своему нормальному виду, превратившись из рокера и скинхеда… в профессора колледжа и аккуратно подстриженную молодую женщину.

Лэнгдон еще раз обрадовался тому, что похож сам на себя.

Когда они зашли в еще более узкий переулок — Виа дель Престо — Лэнгдон тщательно исследовал несколько дверных проемов. Вход в церковь всегда было сложно обнаружить, так как строение было очень маленьким, невзрачным и зажатым между двумя другими зданиями. Любой мог пройти мимо него, даже не заметив. Как ни странно, часто церковь можно было найти, используя не глаза…а уши.

Одной из особенностей святилища святой Марии Антиохийской было то, что там часто проводились концерты, а когда концерты не были запланированы, в церкви звучали записи, благодаря чему посетители могли наслаждаться музыкой в любое время.

Как и ожидалось, спустившись вниз по узкой улице, они услышали тихие звуки музыкальной записи, которые становились все громче, пока он и Сиенна не оказались перед неприметным входом. Единственной приметой того, что это то самое место, был крошечный знак — полная противоположность яркому красному баннеру музея Данте — скромно сообщавший, что это церковь Данте и Беатриче.

Когда Лэнгдон с Сиенной ступили с улицы в мрачные покои храма, воздух стал прохладнее, а музыка громче. Внутри всё было устроено просто и строго, было… не так просторно, как это запомнилось Лэнгдону. Там была всего горстка туристов, которые общались, записывались в журнал посетителей, просто тихо сидели на скамьях, слушая музыку, или разглядывали любопытную коллекцию произведений искусства.

За исключением запрестольного образа, посвященного Богоматери, кисти Нери ди Бичи, практически вся оригинальная живопись в этой часовне была заменена современными картинами, что представляли двух знаменитостей — Данте и Беатриче — причина, по которой многие посетители искали эту неприметную молельню. Большинство картин изображали тоскующий взгляд Данте во время его известной первой неожиданной встречи с Беатриче, и тогда, по его собственному признанию, он мгновенно влюбился. Картины существенно отличались по качеству, и большинство, на вкус Лэнгдона, казались вульгарными и не к месту. На одном из изображений, Данте в своем красном колпаке, казалось, позаимствовал что-то от Санта Клауса. Несмотря на это, основная тема — тоскующий взгляд поэта на свою музу, Беатриче, — не оставляла никаких сомнений в том, что это была церковь мучительной любви — неосуществленной, неразделенной и недосягаемой.

Лэнгдон инстинктивно повернулся налево и взглянул на скромную могилу Беатриче Портинари. Это была первая причина, по которой люди посещали эту церковь, хотя и не столько для того, чтобы увидеть саму могилу, сколько — известный предмет позади нее.

Плетеную корзину.

Этим утром, как и всегда, простая плетеная корзина находилась за могилой Беатриче. И сегодня, как всегда, она была переполнена свернутыми бумажными карточками — написанными от руки письмами посетителей к самой Беатриче.

Беатриче Портинари стала своего рода ангелом-хранителем неудачливых влюблённых, и по давней традиции можно было оставлять в корзине для Беатриче рукописные молитвы в надежде на то, что она вмешается и встанет на сторону написавшего — возможно, вдохновит кого-то на проявление к нему большей любви или поможет найти настоящую любовь, или, возможно, даст силы забыть о покинувшем его предмете любви.

Много лет назад Лэнгдон, в муках собирая научный материал для книги по истории живописи, останавливался в этом храме, чтобы оставить в корзине записку с мольбой к музе Данте послать ему не любовь истинную, а вдохновение, подобное тому, что подвигло Данте на его монументальный труд.

Воспой во мне, Муза, моими устами поведай былое…

Начальная строка гомеровской Одиссеи казалась достойной мольбой, и Лэнгдон втайне верил, что его послание действительно вызвало божественное вдохновение Беатриче, так как по возвращении домой он написал книгу с необычной легкостью.

— Простите! — неожиданно громко выкрикнула Сиенна. — Вы слышите меня? (ит.) Я обращаюсь ко всем.

Лэнгдон повернулся и увидел, как Сиенна обращается к туристам, которые разбрелись по церкви и теперь смотрели на неё с несколько встревоженным видом.

Сиенна всем мило улыбалась и спрашивала на итальянском, нет ли случайно у кого-нибудь Божественной комедии Данте. После странных взглядов и покачиваний головой, она спросила на английском, но все так же безуспешно.

Женщина постарше, прибиравшая у алтаря, резко зашипела на Сиенну и подняла палец к губам, призывая соблюдать тишину.

Сиенна обернулась к Лэнгдону и нахмурилась, словно спрашивая: — И что теперь?

Настойчивое обращение Сиенны ко всем подряд было не совсем то, что Лэнгдон имел в виду, но он должен был признать, что ожидал лучшего результата. В предыдущие визиты Лэнгдон не видел недостатка в туристах, читающих «Божественную комедию» в этом священном месте и явно наслаждавшихся полным погружением в переживания Данте.

Но не сегодня.

Лэнгдон направил взгляд на пожилую пару, сидящую в передней части церкви. Лысая голова старика была наклонена вперед, подбородком к груди; понятно, что им овладел сон. Женщина рядом с ним казалась очень бодрой, из-под ее седых волос свисали провода белого цвета от наушников-капелек.

Проблеск надежды, подумал Лэнгдон, двигаясь вдоль прохода, пока не оказался рядом с парой. Лэнгдон надеялся, что характерные белые наушники тянулись вниз к iPhone на коленях женщины. Заметив, что за ней наблюдают, она подняла глаза и вынула наушники.

Лэнгдон понятия не имел, на каком языке она говорит, но глобальное распространение iPhone, iPad и iPod привело к созданию универсальной, понятной для всех терминологии, такой же как символы мужчины и женщины, украшающие туалетные комнаты по всему миру.

— iPhone? — спросил Лэнгдон, глядя на ее устройство.

Старая женщина сразу же оживилась, гордо кивая. — Такая умная игрушка, — прошептала она с британским акцентом. — Ее мне дал мой сын. Я прослушиваю свою электронную почту. Вы можете в это поверить? Я прослушиваю почту. Это маленькое сокровище читает ее для меня. Это так помогает при моем старческом зрении.

— У меня такой же, — сказал Лэнгдон с улыбкой, садясь рядом с ней как можно осторожнее, чтобы не разбудить ее мужа. — Но каким-то образом я потерял его вчера вечером.

— О, как печально! А вы не пробовали функцию «найди свой iPhone»? Мой сын говорит…

— Как глупо, я не никогда не пользовался этой функцией. — Лэнгдон застенчиво посмотрел на нее и, сомневаясь, рискнул. — Боюсь показаться навязчивым, вы не будете сильно возражать, если я отдолжу ваш iPhone ненадолго? Хотел кое-что найти в сети. Это бы мне очень помогло.

— Конечно! — Она сняла наушники и вручила ему устройство. — Никаких проблем! Сочувствую.

Лэнгдон поблагодарил ее и взял телефон. Пока она лепетала о том, как ужасно она будет себя чувствовать, если потеряет свой iPhone, Лэнгдон открыл окно поиска Google и нажал кнопку микрофона. Когда раздался одиночный сигнал, Лэнгдон ввел запрос в поисковую строку.

— Данте, Божественная комедия, Рай, Песнь двадцать пятая.

Женщина выглядела удивленной, очевидно намереваясь узнать об этой функции. Как только на небольшом экране начали появляться результаты поиска, Лэнгдон взглянул украдкой на Сиенну, которая листала какие-то печатные материалы возле корзины с письмами к Беатриче.

Недалеко от нее, мужчина в галстуке стоял на коленях в тени и сосредоточенно молился, низко наклонив голову. Лэнгдон не мог видеть его лица, но почувствовал укол грусти из-за одинокого человека, который, вероятно, потерял любимую и пришел сюда в поисках утешения.

Лэнгдон снова сфокусировался на айфоне и тут же нажал ссылку цифровой копии Божественной комедии — находившейся в свободном доступе, так как это был публичный домен. Когда страница открылась прямо на песне 25, ему пришлось признать, что он поражен развитием технологий. Не стоит быть снобом в отношении обычных книг, подумал он про себя. У электронных есть свои плюсы.

Пока старая женщина наблюдала за ним с некоторой озабоченностью и рассказывала что-то про высокую скорость интернета за рубежом, Лэнгдон понял, что его окно возможностей продлится недолго, и принялся внимательно изучать веб-страницу перед собой.

Текст был мелкий, но тусклый свет в часовне сделал изображение на экране более четким. Лэнгдону нравилось периодически натыкаться на перевод Мандельбаума — популярное современное толкование старого американского профессора Аллена Мандельбаума. За свой великолепный перевод Мандельбаум был удостоен высшей итальянской награды — президентского креста Ордена звезды итальянской солидарности. В то время как менее публичная поэзия, чем вариант Лонгфеллоу, перевод Мандельбаума более понятный.

Сегодня я внесу ясность в поэзию, думал Лэнгдон, надеясь быстро разыскать в тексте указание на определенное место во Флоренции — место, где Игнацио спрятал посмертную маску Данте.

Крохотный экран айфона показывал всего лишь шесть строчек за раз и как только Лэнгдон начал читать, он вспомнил отрывок. Во введении к Песни 25 Данте ссылается на Божественную комедию, принесшей ему физические страдания и выражает надежду, что все-таки его божественная поэма сможет преодолеть волчью жестокость изгнания, которая отделяла его от его настоящей Флоренции.


ПЕСНЬ XXV

Коль в некий день поэмою священной,
Отмеченной и небом и землей,
Так что я долго чах, в трудах согбенный,

Смирится гнев, пресекший доступ мой
К родной овчарне, где я спал ягненком,
Немил волкам, смутившим в ней покой, —

И хотя строфа напоминала о том, что прекрасная Флоренция была домом, к которому стремился Данте во время написания Божественной комедии, Лэнгдон не увидел никакого указания на конкретное место в городе.

— Что вы знаете о плате за передачу данных? — прервала его женщина и посмотрела на свой iPhone с внезапным беспокойством. — Я просто помню, что мой сын говорил мне быть осторожнее с использованием интернета за границей.

Лэнгдон уверил ее, что это всего лишь на минуту и предложил заплатить ей, но почувствовал, что даже в этом случае она никогда не позволит ему прочитать все сто строк Песни 25.

Он быстро прокрутил вниз до следующих шести строк и продолжил читать.


В ином руне, в ином величьи звонком
Вернусь, поэт, и осенюсь венцом
Там, где крещенье принимал ребенком;

Затем что в веру, души пред Творцом
Являющую, там я облачился
И за нее благословлен Петром.

Лэнгдон небрежно повторил этот отрывок, явно намекая на политическую сделку, предложенную Данте его противниками. Согласно истории, «волки», которые изгнали Данте из Флоренции, сказали ему, что он сможет вернуться в город, только если согласится испытать публичный позор — предстать около своей купели перед всей паствой одетым лишь в дерюгу в знак своей вины.

В отрывке, который только что прочитал Лэнгдон, Данте отказался от сделки, объявив, что если даже он вернется в свою купель, то будет носить не робу осужденного, а лавровый венок поэта.

Лэнгдон поднял указательный палец, чтобы прокрутить текст дальше, но женщина внезапно возразила, протягивая свою руку к айфону, очевидно, желая забрать его.

Лэнгдон едва слышал ее. За секунду до того, как он коснулся экрана, его взгляд наткнулся уже во второй раз на ту же строчку текста.


Вернусь, поэт, и осенюсь венцом
Там, где крещенье принимал ребенком;

Лэнгдон уставился на слова, ощущая, что из-за сильного желания найти в тексте упоминание определенного места, он почти пропустил ясный намек в самых первых строчках.


Там, где крещенье при…

Флоренция являлась родиной одной из самых знаменитых купелей в мире, которая более семисот лет использовалась для совершения обрядов очищения и крещения молодых флорентийцев — и среди них, Данте Алигьери.

Лэнгдон немедленно воскресил в памяти изображение здания, содержащего купель. Это было эффектное, восьмиугольное здание, которое во многих отношениях было восхитительнее, чем сам Дуомо. Теперь он задумался, все ли прочитал из того, что следовало прочитать.

Могло ли это здание быть местом, которое упоминал Игнацио?

Лэнгдона осенило, и прекрасное изображение из памяти материализовалось — захватывающее множество бронзовых дверей — сияющих и блестящих на утреннем солнце.

Я понял, что хотел мне сказать Игнацио.

Все долгие сомнения испарились через мгновение, когда он понял, что Игнацио Бузони был тем единственным человеком во Флоренции, который смог бы отпереть те двери.

Роберт, ворота открыты для тебя, но следует поторопиться.

Лэнгдон возвратил iPhone пожилой женщине и тепло ее поблагодарил.

Он помчался к Сиенне и взволнованно прошептал, — Я знаю, о каких воротах говорил Игнацио! О воротах Рая!

Сиенна посмотрела с сомнением. — Ворота рая? Не те, которые… на небесах?

— Вообще-то, да, — сказал Лэнгдон, изображая кривую улыбку и двигаясь к двери, — если ты понимаешь, где искать, то Флоренция — небеса.

Глава 53


Вернусь, поэт…
Там, где крещенье принимал ребенком…

Слова Данте эхом отдавались в сознании Лэнгдона, когда он вёл Сиенну в северном направлении по узкому проходу, известному под именем Студийного переулка. Они были близки к месту назначения, и с каждым шагом Лэнгдон ощущал всё большую уверенность, что они на правильном пути и оторвались от своих преследователей.

Ворота открыты для тебя, но следует поторопиться.

Приближаясь к концу похожего на ущелье переулка, Лэнгдон услышал слабый звук энергичного гудения. Внезапно стены, окружавшие их со всех сторон, исчезли, и они оказались на открытом пространстве.

Площадь Дуомо.

Площадь со сложной сетью сооружений являлась древним религиозным центром Флоренции. Но на сегодняшний день она больше походила на туристический центр, переполненная экскурсионными автобусами и толпами посетителей, теснившихся у знаменитого кафедрального собора Флоренции.

Прибыв с южной стороны площади, Лэнгдон и Сиенна стояли лицом к собору, покрытому снаружи ослепительным зеленым, розовым и белым мрамором. Он захватывал дух как своими размерами, так и художественностью исполнения конструкции. Казалось, собор простирался в обоих направлениях на невероятное расстояние, почти равное по всей длине монументу Вашингтона, лежащему на боку.

Несмотря на отказ от традиционного черно-белого камня филигранной работы в пользу необычайно яркого сочетания цветов, строение было полностью выполнено в готическом стиле — образцово, надежно и долговечно. Надо признаться, во время первой поездки во Флоренцию Лэнгдон счел архитектуру практически безвкусной. Однако, последующие путешествия он часами изучал строение, очарованный, как ни странно, его необычайным эстетическим эффектом, и наконец оценил его удивительную красоту.

Дуомо — или более формально, собор Санта Мария дель Фьоре — в дополнение к тому, что обеспечил прозвищем Игнацио Бузони, долгое время считался не только духовным сердцем Флоренции, но и центром трагедий и интриг. В его изменчивом прошлом было все, от длинных и порочных дебатов в отношении столь презираемой фрески Вазари, расположенной под куполом…до горячо обсуждаемых соисканий архитектора, который мог бы закончить сам купол.

Филиппо Брунеллески в конечном итоге заключил выгодный контракт и завершил купол — крупнейший в своем роде на тот момент — и по сей день скульптура Брунеллески изображает, как он сидит снаружи Палаццо дей Каноничи и с довольным видом смотрит вверх на свой шедевр.

Этим утром, как только Лэнгдон устремил свой взгляд к знаменитому покрытому красной черепицей куполу, являющемуся архитектурным подвигом своей эпохи, он вспомнил время, когда по глупости решил подняться наверх. Тогда он открыл для себя, что подъем по узкой, забитой туристами лестнице был для него таким мучительным, как не происходило ни в одном замкнутом пространстве, где он когда-либо оказывался. Даже в этом случае Лэнгдон был благодарен за испытание, которое вынес, поднимаясь «на Купол Брунеллески,» так как это вдохновило его прочитать интересную книгу Росса Кинга с тем же самым названием.

— Роберт? — сказала Сиенна. — Ты идешь?

Лэнгдон отвел взгляд от купола, осознавая, что стоит как вкопанный, любуясь архитектурой. — Прости, я увлекся.

Они продолжили движение, придерживаясь периметра площади. Собор сейчас был справа от них, и Лэнгдон заметил, как поток туристов, проверявших свой список обязательных к посещению мест, хлынул из его боковых выходов.

Впереди безошибочно угадывались очертания кампанилы — второго из трех сооружений в соборном ансамбле. Общеизвестная как колокольня Джотто, она, вне всякого сомнения, принадлежала собору, что находился за ней. Украшенный тем же розовым, зеленым и белым облицовочным камнем, квадратный шпиль поднимался ввысь на головокружительную высоту в триста футов. Лэнгдона поражало, что это стройное сооружение оставалось неподвижным на все века, несмотря на землетрясения и плохую погоду, особенно учитывая, насколько тяжелой была его верхняя часть, которая удерживала более чем двадцать тысяч фунтов колоколов.

Сиенна быстро шла рядом с ним, ее глаза нервно поглядывали в небо в поисках беспилотника, но его нигде не было видно. Толпа была довольно плотная, даже в этот ранний час, а Лэнгдон почему то считал для себя обязательным находиться в гуще ее.

Приближаясь к кампаниле, они прошли мимо ряда художников-карикатуристов, стоящих у своих мольбертов с красочными зарисовками — подросток на скейтборде, девочка с лошадиными зубами и с клюшкой для лакросса в руках, молодожены, целующиеся на единороге. Лэнгдона в какой-то степени забавляло, что такая деятельность была разрешена на той же священной мостовой, где в детстве ставил свои мольберты Микеланджело.

Быстро обогнув основание колокольни Джотто, Лэнгдон с Сиенной повернули направо, выйдя прямо на открытое пространство площади перед собором. Здесь были самые густые толпы — туристы со всего мира наводили камеры своих телефонов вверх, на живописный главный фасад.

Лэнгдон едва взглянул вверх, приметив меньшее здание, что только что попало в поле зрения. Напротив центрального входа в собор находилось третье сооружение, завершающее соборный ансамбль.

И его любимое.

Баптистерий Святого Иоанна Крестителя.

Украшенный таким же как у собора многоцветным облицовочным камнем и полосатыми колоннами, баптистерий отличался от здания большего размера своей поразительной формой — идеальным восьмиугольником. Восьмигранная структура, по утверждениям некоторых напоминающая слоеный торт, состояла из трех различных ярусов, которые поднимались к невысокой белой крыше.

Лэнгдон знал, что восьмиугольная форма не имела никакого отношения к эстетике, в отличии от символизма. В христианстве цифра восемь означала возрождение и создание заново. Восьмиугольник был зрительным напоминанием о шести днях, во время которых Бог создал небо и землю, седьмом дне — субботе и восьмом, во время которого христиане «возрождались» или «воссоздавались» через крещение. Восьмиугольник стал общим символом для купелей во всем мире.

По мнению Лэнгдона баптистерий был одним из самых поразительных зданий Флоренции, но он всегда считал его расположение немного несправедливым. Находясь где-нибудь в другом месте земли, баптистерий непременно стал бы центром внимания. Здесь, однако, в тени двух колоссальных родных братьев, баптистерий производил впечатление пасынка.

Еще не войдя внутрь, Лэнгдон, рисуя в воображении, вспомнил о потрясающей мозаике в интерьере, которая была столь великолепна, что издавна поклонники считали потолок баптистерия напоминающим само небо. Если ты знаешь, где искать, перефразировал Лэнгдон для Сиенны, то Флоренция — это небеса.

За прошедшие столетия это восьмигранное святилище стало местом крещения неисчислимого множества выдающихся людей — и среди них был Данте.


Вернусь, поэт…
Там, где крещенье принимал ребенком…

Из-за высылки Данте так и не позволили вернуться к этому святому месту, где его крестили — тем не менее, Лэнгдон ощущал растущую надежду на то, что посмертная маска Данте после череды невероятных событий, произошедших прошлой ночью, в результате нашла путь к месту его устремлений.

Баптистерий, подумал Лэнгдон. Должно быть там Игнацио спрятал маску перед смертью. Лэнгдон вспомнил отчаянное телефонное сообщение Игнацио, и на пугающее мгновение, представил, как тучный человек, схватившись за грудь, покачиваясь, метнулся через базарную площадь в переулок и сделал последний телефонный звонок после того, как благополучно спрятал маску в баптистерии.

Ворота открыты для тебя.

Взгляд Лэнгдона остановился на баптистерии, когда он и Сиенна пробирались сквозь толпу. Сиенна двигалась теперь с таким ловким рвением, и Лэнгдон, чтобы не отстать, вынужден был почти бежать. Даже издалека он видел, как массивные главные двери баптистерия блестели на солнце.

Лоренцо Гиберти потребовалось более двадцати лет, чтобы закончить сделанные вручную из позолоченной бронзы двери размером более пятнадцати футов высотой. Они были украшены десятью замысловатыми панелями с искусными библейскими фигурами такого качества, что Джорджио Вазари назвал двери «бесспорно прекрасными во всех отношениях и … самым прекрасным из всех когда-либо созданных шедевров.»

Благодаря восторженной оценке Микеланджело двери получили название, которое сохранилось до сегодняшних дней. Микеланджело объявил их столь прекрасными, что им вполне подошло название … Врата Рая.

Глава 54

Библия в бронзе, подумал Лэнгдон, восхищаясь великолепными дверями перед ними.

Блестящие Врата Рая Гиберти состояли из десяти квадратных панелей, каждая из которых изображала важную сцену из Ветхого Завета. Начиная с Райского Сада и заканчивая Моисеем и храмом короля Соломона, рассказ Гиберти в виде рельефных изображений был представлен в двух вертикальных колонках по пять групп в каждой.

Огромное количество отдельных сюжетов породило на протяжении веков что-то вроде соревнования за популярность среди историков искусств и художников, начиная от Боттичелли и заканчивая современными критиками, выражавшими свое предпочтение «самой красивой панели». По всеобщему согласию, победителем было «Благословение Исааком Иакова» — центральная панель в левой колонке — выбранная, как утверждали, из-за впечатляющего количества художественных приемов, использованных при ее создании. Однако Лэнгдон подозревал, что настоящей причиной ее преобладания было то, что Гиберти написал на ней свое имя.

Несколькими годами ранее Игнацио Бузони с гордостью показал Лэнгдону эти двери, застенчиво сообщая, что после пятисот лет наводнений, вандализма и загрязнения воздуха позолоченные двери были без лишнего шума заменены точными копиями, а оригиналы хранятся в безопасности в Музее Опера дель Дуомо для реставрации. Из вежливости Лэнгдон не сказал, что в курсе того, что они любуются подделками, и в действительности, эти копии были вторыми «подделками» ворот работы Гиберти, которые встретил Лэнгдон — первые он нашел случайно: исследуя лабиринты кафедрального собора Грейс в Сан-Франциско, он обнаружил, что копии Врат Рая Гиберти служат центральным входом в собор с половины двадцатого века.

Стоя перед шедевром Гиберти, Лэнгдон обратил внимание на прикрепленный поблизости короткий информационный плакат. Простая фраза на итальянском языке поразила его.

La peste nera. Фраза означала «Черная Смерть». Боже мой, подумал Лэнгдон, она везде, куда бы я ни повернулся. Как гласил плакат, двери были построены «по обету» во славу Божию, как проявление благодарности за то, что Флоренция как-то пережила чуму.

Лэнгдон снова заставил себя взглянуть на Врата Рая, услышав, как опять эхом в его сознании отдаются слова Игнацио. Для тебя эти ворота открыты, но нужно поспешить.

Несмотря на обещание Игнацио, ворота, разумеется, были закрыты, как и во все другие дни, кроме древних религиозных праздников. Обычно туристы входили в баптистерий с другой стороны — через северную дверь.

Сиенна встала на цыпочки около него, пытаясь увидеть что-нибудь сквозь толпу. — Нет ни дверной ручки, ни замочной скважины, — сказала она. — Ничего.

По правде говоря, подумал Лэнгдон, зная Гиберти, можно предположить, что он не собирался портить свой шедевр чем-то мирским, наподобие дверной ручки. — Двери распашные. Они закрываются изнутри.

Сиенна на мгновение задумалась, морща губы. — Итак, отсюда… никто не догадается, закрыты двери, или нет.

Лэнгдон кивнул. — Я надеюсь, Игнацио учел это.

Он прошел несколько шагов направо и осмотрел северную сторону строения — гораздо менее привлекательную дверь — в которую входили туристы — где экскурсовод со скучающим видом курил сигарету и в ответ на вопросы туристов неизменно указывал на знак у входа: ОТКРЫТО 13.00–17.00 (ит.)

Их откроют еще через несколько часов, с удовлетворением подумал Лэнгдон. И пока там никто не побывал.

Инстинктивно он взглянул на часы и еще раз убедился, что Микки Маус пропал.

Когда он вернулся, Сиенна присоединилась к группе туристов, фотографирующих сквозь прутья железной ограды, установленной в нескольких футах перед Вратами Рая и не подпускающей туристов слишком близко к шедевру Гиберти.

Эти защитные ворота были сделаны из черного сварного железа, покрытого сверху колючей проволокой, выкрашенной золотой краской и напоминали простое ограждение здания, которое часто использовали для загородных домов. Информационный плакат, описывающий Врата Рая, был двусмысленно прикреплен не на самих впечатляющих бронзовых дверях, а на самых обычных защитных воротах.

Лэнгдон слышал, что размещение пояснительного плаката иногда путает туристов, и судя по всему, именно поэтому через толпу пробивалась полноватая женщина в модном костюме от Джуйси Кутюр. Она взглянула на табличку, хмуро оглядела кованые железные ворота и усмехнулась, — И это Врата Рая? Чёрт возьми, да они похожи на забор у меня дома! — И заковыляла обратно прежде, чем кто-либо успел ответить.

Сиенна потянулась вверх и ухватилась за ворота ограждения; невольно заглянув между прутьев, она увидела запорный механизм с обратной стороны.

— Смотри, — прошептала она, повернувшись к Лэнгдону с широко раскрытыми глазами. — Замок, висящий с той стороны, не защёлкнут.

Лэнгдон заглянул сквозь прутья и увидел, что она права. Замок был в закрытом положении, но при внимательном рассмотрении ему стало видно, что он явно не зафиксирован.

Ворота открыты для тебя, но следует поторопиться.

Лэнгдон поднял глаза ко Вратам Рая за ограждением. Если Игнацио и впрямь оставил незапертыми массивные ворота баптистерия, они должны просто распахнуться при нажиме. Однако, проблематично подойти к ним, не привлекая внимания людей на площади, среди которых, несомненно, полицейские и охранники Домского собора.

— Посмотрите! — внезапно закричала женщина поблизости. — Он собирается прыгнуть! — Ее голос был переполнен ужасом. — Там на колокольне!

Лэнгдон отвернулся от двери и увидел, что кричащей женщиной была… Сиенна. Она стояла в пяти ярдах, указывала на колокольню Джотто и кричала. — Там, наверху! Он собирается прыгнуть.

Все взгляды устремились ввысь, в поисках вершины колокольни. Неподалеку люди начали посматривать в их сторону, указывать и кричать друг другу.

— Кто-то собрался спрыгнуть?!

— Где?

— Я не вижу его!

— Вон там, слева?!

Всего через несколько секунд люди по всей площади ощутили панику и поддались призыву, уставившись на колокольню. С энергией огня, пожирающего поле высохшей травы, на площадь хлынула волна страха, и вот уже вся толпа задирала шеи, устремив взгляды вверх и указывая туда же.

Вирусный маркетинг, подумал Лэнгдон, зная, что у него есть лишь мгновение для действия. Он немедленно схватился за ограждение из кованного железа и толкнул его. Как только Сиенна вернулась к нему, они скользнули сквозь небольшое пространство, оказавшись по ту сторону ограды. Когда ворота закрылись за ними, они повернулись лицом к пятнадцатифутовым бронзовым дверям. Надеясь, что понял Игнацио правильно, Лэнгдон прислонился плечом к одной из сторон массивной двойной двери и сильно уперся ногами.

Ничего не произошло, а потом мучительно медленно громоздкая махина пришла в движение. Двери открыты! Врата Рая повернулись, раскрывшись на один фут, и Сиенна, не теряя времени, боком протиснулась через них. Лэнгдон последовал её примеру, боком пробравшись через узкий проем во тьму баптистерия.

Оказавшись там, они развернулись и вместе толкнули дверь в обратном направлении, быстро закрыв массивные врата с характерным глухим звуком. Тут же исчезли шум и хаос улицы, осталась одна лишь тишина.

Сиенна указала на длинную деревянную балку на полу у их ног, которая была установлена в скобы по обе стороны двери, чтобы сработать в качестве баррикады. — Игнацио, должно быть, снял ее для тебя, сказала она.

Вместе они подняли балку и вставили ее обратно в скобы, фактически закрыв Ворота Рая… и благополучно закрывшись изнутри.

Долгое время Лэнгдон и Сиенна стояли в тишине, прислонившись к двери, и восстанавливали дыхание. В сравнении с шумом на площади снаружи, внутри баптистерия было спокойно, как на небесах.

За пределами баптистерия Святого Иоанна человек в очках Plume Paris и галстуке Пейсли продвигался через толпу, игнорируя беспокойные взгляды тех, кто заметил его кровавую сыпь.

Он только что достиг бронзовых дверей, в которых так умело исчезли Роберт Лэнгдон и его белокурая спутница; даже снаружи он слышал глухой стук дверей, закрытых изнутри.

Здесь было не войти.

Атмосфера на площади медленно возвращалась в привычное русло. Туристы, только что глазевшие вверх в ожидании, потеряли всякий интерес. Никто не прыгал. Все двинулись дальше.

Сыпь на теле человека стала сильно зудеть. Кончики его пальцев сильно раздулись и потрескались. Он засунул руки в карманы, чтобы уберечься от царапин. Его грудь продолжала пульсировать, когда он начал осматривать восьмиугольник в поисках другого входа.

Едва он зашел за угол, как почувствовал резкую боль в районе адамова яблока и понял, что снова чешется.

Глава 55

Легенда гласит, что, войдя в баптистерий Святого Иоанна, невозможно не посмотреть вверх. Несмотря на то, что он бывал здесь много раз, Лэнгдон почувствовал необъяснимую тягу пространства и поднял глаза к потолку.

Высоко, высоко наверху, поверхность восьмиугольного свода баптистерия растянулась более чем на двадцать пять метров поперек. Свод блестел и мерцал, как будто был сделан из тлеющих углей. Его полированная янтарно-золотая поверхность неравномерно отражала рассеянный свет больше чем от миллиона эмалевых плиток — крошечных незалитых раствором мозаичных частей, вырезанных вручную из гладкой кварцевой глазури — которые были выложены в виде шести концентрических колец, на которых были изображены сцены из Библии.

Добавляя абсолютного драматизма к блестящей верхней части зала, естественный свет проникал в темное пространство через центральное отверстие в вершине купола — почти также как в Пантеоне Рима — и с помощью целого ряда высоких, маленьких, глубоко расположенных окон, которые бросали лучи света настолько концентрированные и плотные, что казались почти твердыми, как структурные лучи, падающие под постоянно меняющимися углами.

Когда Лэнгдон прошел с Сиенной глубже в зал, он оказался под легендарной мозаикой — с многоуровневыми изображениями рая и ада, очень похожими на описанные в «Божественной комедии».

Данте видел это ребенком, подумал Лэнгдон. Вдохновение свыше.

Лэнгдон теперь устремил пристальный взгляд на центральную часть мозаики. Наверху, непосредственно над главным алтарем выросла высотой восемь метров фигура Иисуса Христа, председательствующего на суде над спасенными и проклятыми.

По правую руку от Иисуса праведники получили в награду вечную жизнь.

По левую руку, при этом, грешников били камнями, жарили на крюках и поедали всевозможные существа.

Пыткой было наблюдать за колоссальным мозаичным изображением сатаны в виде адского, поедающего людей животного. Лэнгдон всегда вздрагивал, когда видел эту фигуру, которая больше чем семьсот лет назад уставилась на молодого Данте Алигьери, ужаснула его и в конечном итоге вдохновила на наглядное изображение того, что скрывалось в последнем круге ада.

На пугающей мозаике наверху был изображен рогатый дьявол, который, стоя лицом вперед, поедал человека. Ноги жертвы свисали изо рта сатаны и напоминали болтающиеся ноги наполовину ушедших под землю грешников в рвах порока у Данте.

— Lo ’mperador del doloroso regno(ит.), — подумал Лэнгдон, вспоминая текст Данте.

— Мучительной державы властелин…

Из ушей сатаны выползали две массивные, извивающиеся змеи, тоже поедающие грешников, производя впечатление, что у сатаны три головы, точно как описал его Данте в заключительной песни Ада. Лэнгдон перебирал в памяти и вспоминал фрагменты образов Данте.

У него было три лица … с трех подбородков лилась кровавая пена … три рта, как мельницы … перемалывали сразу трех грешников.

Дьявольское зло было тройным, понимал Лэнгдон, и имело символическое значение: это уравновешивало его с тройной славой Святой Троицы.

Пока Лэнгдон разглядывал ужасное изображение, он пытался вообразить эффект, который мозаика возымела на юного Данте, который год за годом посещал службу в этой церкви и видел, что сатана смотрит на него всякий раз, когда он молится. Этим утром, однако, у Лэнгдона было неприятное чувство, что дьявол смотрит прямо на него.

Он быстро направил свой пристальный взгляд вниз на балкон баптистерия на втором этаже и постоянную галерею — одинокая область, из которой женщинам разрешали смотреть крещения — и затем вниз к подвесной могиле Антипапы Джона XXIII, его тело, покоилось высоко на стене, напоминая пещерного человека или предмет, ловко парящий в руках фокусника.

Наконец, он пристально посмотрел на декоративный плиточный пол, который, как полагали многие, содержал ссылки на средневековую астрономию. Его взгляд двигался сквозь запутанные черно-белые узоры, пока не достиг самого центра зала.

Вот оно, думал он, зная, что видит то самое место, где в последней половине тринадцатого столетия крестили Данте Алигьери. — Вернусь, поэт…Там, где крещенье принимал ребенком, — продекламировал Лэнгдон, и его голос отозвался эхом в пустынном месте. — Вот оно.

Сиенна выглядела обеспокоенной, когда оглядывала место в центре пола, куда показывал Лэнгдон. — Но … здесь ничего нет.

— Больше нет, — ответил Лэнгдон.

На мозаичном полу остался лишь большой красновато-коричневый восьмиугольник. Эта необычайно простая, восьмигранная фигура ясно нарушала узор более декоративно украшенного пола и напоминала о большом, заделанном отверстии, которое, фактически, когда-то здесь было.

Лэнгдон быстро объяснил, что изначально крестильные купели в баптистерии были огромными восьмиугольными бассейнами, расположенными прямо в центре этого зала. Если современные купели обычно стояли на возвышении, то ранние больше соответствовали буквальному значению слова купель — «источник» — в данном случае глубокий водный бассейн, в который погружали участвующих в крещении. Лэнгдон хотел бы знать, как отдавались в этой каменной палате крики испуганных детей, которых буквально погружали с головой в громадный бассейн с ледяной водой, что когда-то стоял в центре.

— Крещения здесь были холодными и страшными, — сказал Лэнгдон. — Истинные обряды посвящения. Даже опасные. Предположительно однажды Данте кинулся в купель, чтобы спасти тонущего ребенка. В любом случае оригинальную купель закрыли в какой-то момент в шестнадцатом столетии.

Сиенна начала осматривать помещение с заметным волнением. — Но если крестильной купели Данте больше нет… где же Игнацио спрятал маску?!

Лэнгдон понимал ее тревогу. В этой огромной палате было достаточно укромных мест — за колоннами, статуями, внутри ниши, на алтаре, даже наверху.

Несмотря на это, Лэнгдон весьма уверенно обернулся и стал лицом к двери, через которую они только что вошли. — Мы начнем отсюда, — сказал он, указывая на место напротив стены, как раз справа от Врат Рая.

На приподнятой платформе, позади декоративных ворот, был установлен высокий шестиугольный постамент, вырезанный из мрамора, который напоминал маленький алтарь или столик для службы. Внешняя сторона была украшена замысловатой резьбой, напоминающей перламутровую камею. На мраморной основе было установлено полированное деревянное покрытие диаметром около метра.

Сиенна выглядела неуверенно, когда проследовала за Лэнгдоном к постаменту. Когда они поднялись по ступеням и вошли в защитные ворота, Сиенна огляделась более внимательно и пораженно вздохнула, понимая, на что она смотрит.

Лэнгдон улыбнулся. Точно, это не алтарь и не стол. Полированное деревянное покрытие фактически являлось крышкой — покрытие для имеющей форму чаши структуры.

— Крестильная купель? — спросила она.

Лэнгдон кивнул. — Если бы Данте крестили сегодня, то это происходило бы в этой чаше прямо здесь. — Не тратя впустую времени, он сделал глубокий, решительный вздох и поместил свои ладони на деревянную крышку, чувствуя покалывание от нетерпения, и готовый снять ее.

Лэнгдон плотно схватил края покрытия и приподнял его с одной стороны, осторожно сдвигая крышку с мраморной основы и помещая ее на пол около купели. Потом он всмотрелся вглубь в темное, полое пространство более полуметра шириной.

Лэнгдон тяжело сглотнул при виде жуткого зрелища.

Из тени на него смотрело мертвое лицо Данте Алигьери.

Глава 56

Ищи и обрящешь.

Лэнгдон стоял у края купели и смотрел на бледно-желтую морщинистую посмертную маску, которая пристально и безучастно смотрела вверх. Крючковатый нос и выступающий вперёд подбородок были легко узнаваемы.

Данте Алигьери.

Безжизненное лицо было достаточно тревожным, и его расположение в купели казалось почти сверхъестественным. На мгновение Лэнгдон не поверил тому, что видит.

Маска … парит?

Лэнгдон наклонился ниже, пристально всматриваясь в пространство перед собой. Купель была в несколько футов глубиной — больше вертикальная скважина, чем мелкий бассейн — ее крутые стены уходили вниз к шестиугольному колодцу, заполненному водой. Странно, но маска казалась несколько отстраненной от купели… как по волшебству расположенная над поверхностью воды.

Лэнгдону потребовалось мгновение, чтобы понять, в чем причина иллюзии. По центру купели располагался вертикальный стержень, поднимающийся до половины пути и образующий некую металлическую платформу прямо над водой. Площадка казалась декоративным источником и, возможно, служила местом, куда клали ребенка, но сейчас использовалась как пьедестал, на который опиралась маска Данте на безопасном расстоянии над водой.

Ни Лэнгдон, ни Сиенна не произнесли ни слова, когда стояли бок о бок и вглядывались в резкие черты лица маски Данте Алигьери, плотно закрытой в специальном пакете с застежкой, как будто он был задушен.

На мгновение изображение лица, уставившегося на него из заполненного водой бассейна, напомнило Лэнгдону его собственные ужасные детские воспоминания о том, как он стоял на дне колодца, с отчаянием глядя ввысь.

Прокрутив мысли в голове, он аккуратно спустился и взял маску Данте с обеих сторон в месте, где располагались уши. Несмотря на то, что лицо было по современным меркам маленьким, древний гипс был прочнее, чем он ожидал. Лэнгдон медленно вынул маску из купели и поднял ее так, чтобы он и Сиенна могли ближе рассмотреть маску.

Даже через пластиковый пакет маска выглядела, как живая. Каждая морщинка и пятно на лице пожилого поэта были отражены с помощью сырого гипса. За исключением старой трещины внизу по центру маски, она была в превосходном состоянии.

— Переверни ее, — прошептала Сиенна. — Посмотрим что на обороте.

Лэнгдон уже делал это. Видео с камер слежения Палаццо Веккьо помогло Лэнгдону и Игнацио обнаружить нечто с другой стороны маски — что-то такое потрясающе интересное, что два человека, фактически, ушли из дворца с артефактом.

Проявляя исключительную осторожность, чтобы не уронить хрупкий гипсовый слепок, Лэнгдон перевернул маску лицом вниз и положил на правую ладонь с целью изучить тыльную сторону. В отличие от видавшего виды, текстурного лица внутренняя часть маски была гладкой и чистой. Так как маску не намеревались носить, ее обратную сторону полностью заполнили гипсом, придавая прочность хрупкому изделию, что в итоге привело к возникновению невыразительной, вогнутой поверхности, похожей на миску для супа.

Лэнгдон не знал, что хотел обнаружить на обороте маски, но уж наверняка не это.

Ничего.

Совсем ничего.

Просто гладкая, чистая поверхность.

Сиенна тоже почувствовала смущение. — Это чистый гипс, — прошептала она. — Но если здесь ничего нет, что же тогда видели вы с Игнацио?

Понятия не имею, подумал Лэнгдон, плотнее натягивая пластиковый пакет вокруг гипса, чтобы лучше разглядеть. Нет здесь ничего! С нарастающим беспокойством Лэнгдон поднял маску к лучу света и внимательно изучил ее. Наклонив предмет, чтобы лучше рассмотреть, на мгновение он решил, что, возможно, увидел легкое обесцвечивание вверху — линию, которая проходила горизонтально по внутренней поверхности лба Данте.

Естественное пятно? Или, может быть… что-то еще. Лэнгдон немедленно развернулся и указал на навесную мраморную панель на стене за ними. — Взгляни туда, сказал он Сиенне. — Посмотри, нет ли там полотенец.

Сиенна скептически глянула на него, но повиновалась, осторожно открыв скрытый стенной шкаф, который содержал три вещи — вентиль для контроля уровня воды в купели, регулятор подсветки купели и… кучу льняных полотенец.

Сиенна выглядела удивленной, но Лэнгдон, объездив достаточно церквей по всему миру, знал, что почти во всех купелях в непредвиденных ситуациях для священников предусмотрен удобный доступ к пеленальной ткани — непредсказуемость мочевого пузыря младенцев — всемирная угроза для крещения.

— Отлично, — сказал он, глядя на полотенца. — Возьми на секунду маску. — Он бережно передал маску Сиенне в руки и взялся за дело.

Сперва Лэнгдон снова поднял шестиугольную крышку и опустил ее обратно на купель, чтобы вернуться к маленькому, похожему на алтарь столику, который они заметили первым, когда вошли. Затем он схватил несколько льняных полотенец из шкафа и расстелил их как скатерть. И наконец, он включил подсветку купели, и светильник прямо над ними загорелся, освещая место крещения и ярко сверкая прямо над застеленной поверхностью.

Сиенна осторожно положила маску на купель, а Лэнгдон достал еще полотенца, которые использовал как перчатки, чтобы вынуть маску из пакета, стараясь не прикасаться к ней голыми руками. Мгновение спустя, посмертная маска Данте, незащищенная и открытая, лежала лицом вверх под ярким светом, подобно голове пациента под наркозом на операционном столе.

Драматичная текстура маски казалась еще более тревожной под лучами света — возрастные складки и морщины подчеркивал бесцветный гипс. Не теряя времени, Лэнгдон с помощью самодельных рукавиц перевернул маску и положил ее лицом вниз.

Оборотная сторона маски выглядела заметно менее состарившейся, чем лицевая — чистая и белая, а не тусклая и желтая.

Сиенна склонила голову набок с озадаченным видом. — Тебе не кажется, что это сторона новее?

Признаться, различие в цвете было более выразительным, чем представлял Лэнгдон, но эта сторона несомненно того же возраста, что и передняя. — Неравномерное старение, — сказал он. — Тыльная сторона маски была защищена витриной, поэтому не подверглась эффекту старения от солнечных лучей. — Лэнгдон отметил про себя, что нужно удвоить коэффициент своего солнцезащитного крема для загара.

— Постой, — сказала Сиенна, наклоняясь ближе к маске. — Смотри! На лбу! Это, должно быть, то, что вы видели с Игнацио.

Взгляд Лэнгдона быстро переместился по гладкой белой поверхности к тому же выцветшему пятну, которое он заметил ранее через пластиковый пакет — еле заметная линия символов, горизонтально пересекавших внутреннюю часть лба Данте. Однако, теперь под ярким светом, Лэнгдон ясно видел, что эти символы были не природным дефектом…они были созданы человеком.

— Это…письмо, — прошептала Сиенна, слова застряли в ее горле. — Но…

Лэнгдон изучил надпись на гипсе. Это была одна строчка букв, написанных рукой витиеватым почерком бледного коричневато-желтого цвета.

— И это все? — спросила Сиенна почти со злостью.

Лэнгдон почти не слышал ее. Интересно, кто это написал? Кто-то из эпохи Данте? Это казалось маловероятным. В таком случае исследователи истории искусств обнаружили бы эту надпись давным давно, во время регулярной чистки или реставрации, и она стала бы неотъемлемой частью сведений о маске. Лэнгдон же никогда о ней не слышал.

Намного более вероятный источник быстро материализовался в его мыслях.

Бертран Зобрист.

Зобрист был владельцем маски и, следовательно, имел личный доступ к ней в любое время. Он мог написать текст на ее обороте сравнительно недавно, а затем вернуть в античную витрину без чьего-либо ведома. Владелец маски, сказала им Марта, не разрешал нашим работникам даже открывать витрину в его отсутствие.

Лэнгдон быстро объяснил свою версию.

Казалось, Сиенна согласилась с его логикой, но перспектива явно ее беспокоила. — В этом нет смысла, — сказала она встревоженно. — Если даже Зобрист тайно написал что-то на обратной стороне посмертной маски Данте, и также побеспокоился о том, чтобы создать проектор с указанием на нее… тогда почему он не написал что-нибудь более значимое? Это же бессмыслица! Мы с тобой искали маску весь день и это все, что мы обнаружили?

Лэнгдон перевел свой взгляд на текст с обратной стороны маски. Рукописное послание было очень коротким — всего в семь знаков длиной — и по общему признанию выглядело абсолютно бессмысленным.

Разочарование Сиенны, конечно, понятно.

Однако, Лэнгдон почувствовал знакомую дрожь от неизбежного открытия и почти мгновенно понял, что эти семь букв скажут ему все необходимое о том, что им с Сиенной делать дальше.

Более того, он почувствовал слабый аромат, исходящий от маски — такой знакомый аромат, который объяснял, почему гипс с тыльной стороны маски был белее, чем спереди… и разница не имела ничего общего со старением или воздействием солнечного света.

— Я не понимаю, — сказала Сиенна. — Все буквы одинаковые.

Лэнгдон спокойно кивнул, изучив строчку текста — семь одинаковых букв, тщательно написанных каллиграфическим почерком на внутренней стороне лба Данте.

PPPPPPP

— Семь Р, — сказала Сиенна. — И что нам с этим делать?

Лэнгдон спокойно улыбнулся и посмотрел на нее. — Я предлагаю делать в точности то, что говорит нам это сообщение.

Сиенна смотрела с непониманием. — Семь Р — это … сообщение?

— Да, — сказал он с усмешкой. — И если ты изучала Данте, весьма понятное.

Снаружи баптистерия Святого Иоанна человек в галстуке вытер ногти своим носовым платком и приложил к прыщам на шее. Он попытался скрыть блеск в глазах, искоса глядя на свою цель.

Вход для туристов.

За дверьми утомленный экскурсовод в спортивной куртке курил сигарету и перенаправлял туристов, которые очевидно не могли понять график работы здания, который был написан по международному времени.

ОТКРЫТО 13.00–17.00(ит.)

Человек, покрытый сыпью, сверился с часами. Было 10:02 утра. Баптистерий был закрыт еще на несколько часов. Некоторое время он смотрел на экскурсовода, а затем решился. Он вытащил золотую сережку-гвоздик из уха и положил ее в карман. Затем открыл кошелек и проверил его содержимое. Помимо нескольких карт и пачки евро у него было более трех тысяч долларов США наличными.

К счастью, жадность была всеобщим грехом.

Глава 57

Peccatum … Peccatum … Peccatum …(лат.)

Семь букв Р, написанных на обратной стороне посмертной маски Данте мгновенно направили мысли Лэнгдона к тексту «Божественной комедии». На секунду он вернулся на сцену в Вене, представляя свою лекцию «Божественный Данте: Символы ада».

— И вот мы спустились, — его голос отражался в динамиках, — пройдя через девять кругов ада к центру земли, встретившись лицом к лицу с самим Люцифером.

Лэнгдон переходил от слайда к слайду в серии изображений трехголового дьявола в различных произведениях искусства — Карта Ботичелли, мозаика флорентийского баптистерия и ужасный черный демон Андреа ди Чоне, мех которого был вымазан алой кровью его жертв.

— Вместе, — продолжил Лэнгдон, — мы спустились по волосатой груди Люцифера, развернулись как только гравитация поменяла направление и вышли из мрачного подземного мира…чтобы снова увидеть звезды.

Лэнгдон продолжил переключать слайды, пока не достиг изображения, которое он показывал ранее — знаковую картину Доменико ди Микелино, находящуюся внутри Дуомо, которая изображала Данте, одетого в красную мантию, стоящего за стенами Флоренции. — И если вы приглядитесь…то увидите эти звезды.

Лэнгдон указал на звездное небо, образовавшее свод над головой Данте. — Как видите, небеса созданы серией девяти концентрических сфер, окружающих землю. Девятиуровневая структура рая задумана, чтобы отразить и сбалансировать девять колец преисподней. И как вы уже, наверно, заметили, число девять является повторяющейся темой для Данте.

Лэнгдон сделал паузу, чтобы попить воды, позволив толпе отдышаться после томительного спуска и выхода из преисподней.

— Таким образом, пережив все ужасы ада, вы все, должно быть, очень обрадуетесь тому, что направляетесь в рай. К сожалению, в мире Данте не все так просто. — Он драматично вздохнул. — Чтобы добраться до рая мы все должны — в прямом и переносном смысле — взобраться на гору.

Лэнгдон указал на картину Микелино. На горизонте, позади Данте зрители увидели одинокую конусообразную гору, возвышающуюся к небесам. Закручиваясь по спирали, тропинка многократно — девять раз — описывала круг по горе, восходя все более сужающимися уступами к вершине. По тропе вверх, в мучениях с трудом поднимались обнаженные фигуры, претерпевая различные наказания по пути.

— Вот гора Чистилища, — объявил Лэнгдон. — И к сожалению, это изнурительное восхождение по девяти кругам — единственный маршрут между глубинами ада и блаженством рая. На этом пути вы видите кающиеся души, взбирающиеся вверх…и каждый из них платит соответствующую цену за свой грех. Завистливые должны подняться с полностью зашитыми глазами, чтобы ничего не желать; гордые должны нести огромные камни на своих спинах, чтобы согнуться и подчеркнуть свою скромность; прожорливые должны взобраться без пищи и воды, в результате страдая от мучительного голода, а похотливые должны пройти сквозь горящее пламя, чтобы очистить себя от жара страсти. — Он сделал паузу. — Но прежде, чем вам окажут великую честь взобраться по этой горе и искупить свои грехи, вы должны поговорить с этим человеком.

Лэнгдон переключил слайд, изображавший крупный план картины Микелино, где крылатый ангел сидел на троне у подножия горы Чистилища. У ног ангела очередь кающихся грешников ждала разрешения подняться по тропе. Как ни странно, ангел держал в руках длинный меч, кончик которого, казалось, вонзился в лицо первого человека из очереди.

— Кто знает, — спросил Лэнгдон, — что делает этот ангел?

— Наносит удар по голове? — рискнул произнести чей-то голос.

— Нет.

Другой голос. — Наносит кому-то удар в глаз?

Лэнгдон покачал головой. — Кто-нибудь еще?

Голос из конца зала твердо ответил: — Пишет на его лбу.

Лэнгдон улыбнулся. — Кажется, кто-то все-таки знает Данте. — Он снова указал на картину. — Я понимаю, что это выглядит, словно ангел пронзает лоб бедного парня мечом, но это не так. Согласно тексту Данте, ангел, охраняющий чистилище, кончиком меча писал что-то на лбу прибывших. — И что же? — спросите вы.

Лэнгдон выдержал эффектную паузу. — Странно, однако он писал единственную букву… семь раз. Кто-нибудь знает, какую букву написал ангел семь раз на лбу Данте?

— Р! — выкрикнул голос из толпы.

Лэнгдон улыбнулся. — Да. Букву P. P обозначает peccatum — по-латински «грех». И то, что она написана семь раз, символично по отношению к Septem Peccata Mortalia, также известным как —

— Семь смертных грехов! — выкрикнул кто-то еще.

— Правильно. Итак, только поднимаясь через все уровни чистилища, можно искупить свои грехи. При подъеме на каждый новый уровень ангел стирает одну букву Р со лба, пока ты не достигнешь вершины и пока лоб не очистится от всех семи Р … и твоя душа очистится от всех грехов. — Он моргнул. — По этой причине место называют чистилищем.

Лэнгдон отвлекся от своих мыслей и увидел, что Сиенна смотрит на него поверх купели. — Семь P? — спросила она, возвращая его к реальности и указывая вниз на посмертную маску Данте. — Ты говоришь, это сообщение? Указывающее нам, что делать?

Лэнгдон быстро объяснил дантовское видение Горы Чистилища, где буквы Р представляют Семь Смертных Грехов и процесс очищения их со лба.

— Очевидно, завершил Лэнгдон, — Бертран Зобрист, как, фанатик Данте, был знаком с семью Р и процессом очищения их со лба, как средством продвижения к раю.

Сиенна посмотрела с сомнением. — Ты думаешь, что Бертран Зобрист написал эти Р на маске, потому что он хочет, чтобы мы … буквально стерли их с посмертной маски? Ты думаешь, мы это должны сделать?

— Я понимаю, что это —

— Роберт, даже если мы сотрем буквы, как это поможет нам?! В конечном итоге у нас будет просто абсолютно чистая маска.

— Может быть. — Лэнгдон обнадеживающе усмехнулся. — А может и нет. Я думаю, там нечто большее, чем кажется на первый взгляд. — Он указал вниз на маску. — Помнишь, я говорил тебе, что тыльная сторона маски была светлее из-за неравномерного старения?

— Да.

— Я, возможно, был неправ, — сказал он. — Цветовые различия кажутся слишком сильными для старения, и у текстуры на обороте есть шероховатости.

— Шероховатости?

Лэнгдон показал ей, что структура на обороте была намного более грубой, чем спереди … и также намного более абразивной, как наждачная бумага. — В мире искусства эту грубую структуру называют шероховатой, и живописцы предпочитают рисовать на поверхности, у которой есть шероховатости, потому что на ней лучше держится краска.

— Я не понимаю.

Лэнгдон улыбнулся. — Ты знаешь, что такое грунтовка?

— Конечно, живописцы используют ее для первичных холстов и… — Она резко остановилась, очевидно осознавая ее значение.

— Точно, — сказал Лэнгдон. — Они используют грунтовку, чтобы создать чистую белую шероховатую поверхность, и иногда замазать неудавшиеся картины, если хотят повторно использовать холст.

Теперь Сиенна выглядела взволнованной. — Ты думаешь, Зобрист покрыл обратную сторону маски грунтовкой?

— Этим объясняется шероховатость и более светлый цвет. И также понятно, почему он хочет, чтобы мы стерли семь Р.

Сиена выглядела озадаченной от этого последнего утверждения.

— Понюхай, — сказал Лэнгдон, поднося маску к ее лицу, как священник, предлагающий причастие.

Сиенна съежилась. — Грунтовка пахнет как мокрая собака?

— Не вся грунтовка. Обычная грунтовка пахнет как мел. А как мокрая собака — акриловая грунтовка.

— Значит…?

— Значит, она растворяется в воде.

Сиенна подняла голову, и Лэнгдон ощутил ход ее мыслей. Она медленно обратила свой пристальный взгляд на маску и затем внезапно обратно на Лэнгдона, ее глаза расширились. — Ты думаешь, там что-то есть под грунтовкой?

— Это многое объясняет.

Сиенна немедленно схватила шестиугольную деревянную крышку купели и немного сдвинула ее, глядя вниз на воду. Она схватила новое льняное полотенце и погрузила его в крестильную воду. Затем протянула капающую ткань Лэнгдону. — Ты должен сделать это.

Лэнгдон поместил маску лицом вниз на левую ладонь и взял влажное полотенце. Выжав избыток воды, он начал прикладывать влажную ткань ко внутренней части лба Данте, увлажняя область с семью каллиграфическими Р. После нескольких прикосновений указательным пальцем он повторно опустил ткань в купель и продолжил. Черные чернила начали размазываться.

— Грунтовка растворяется, — сказал он взволнованно. — И чернила вместе с ней.

Выполнив все это в третий раз, Лэнгдон начал говорить с набожной и мрачной монотонностью, которая эхом откликалась в баптистерии. — Через крещение Господь Иисус Христос освободил тебя от греха и привел тебя к новой жизни через воду и Святой Дух.

Сиенна уставилась на Лэнгдона, как на сумасшедшего.

Он пожал плечами. — Это, кажется соответствует моменту.

Она закатила глаза и вернулась к маске. Пока Лэнгдон продолжал применять воду, оригинальный гипс под грунтовкой стал видимым, его желтоватый оттенок больше соответствовал тому, что Лэнгдон ожидал от старинного экспоната. Когда последняя из букв Р исчезла, он подсушил область чистым полотном и держал маску так, чтобы Сиенна могла посмотреть.

Она громко выдохнула.

В точности, как Лэнгдон и ожидал, под грунтовкой действительно что-то скрывалось — второй слой каллиграфии — девять букв, написанных непосредственно на бледно-желтой поверхности исходного гипса.

На сей раз, однако, из букв сформировалось слово.

Глава 58

— «Одержимые»? — требовательно спросила Сиенна. — Я не понимаю.

Я не уверен, что думаю также. Лэнгдон изучал текст, который появился под буквами Р — отдельное слово, украшающее надписью внутреннюю часть лба Данте. одержимые

— Как … одержимые дьяволом? — спросила Сиенна.

Возможно. Лэнгдон перевел взгляд на мозаику, где Люцифер поглощал несчастные души, у которых не было возможности очиститься от греха. Данте…одержимые? Казалось, это не имеет смысла.

— Должно быть что-то еще, — утверждала Сиенна, взяв маску из рук Лэнгдона и изучив ее более подробно. Через мгновение она начала кивать головой. — Да, посмотри на края слова… есть еще текст с обеих сторон.

Лэнгдон посмотрел снова и теперь увидел слабую тень дополнительного текста, проступившего сквозь влажную грунтовку, на каждом из концов слова «одержимые».

Сиенна с нетерпением схватила тряпку и продолжила прикладывать ее вокруг слова, пока не появился новый текст, написанный плавным изгибом.

Вы, одержимые игрой ума

Лэнгдон тихо присвистнул.


— «Вы, одержимые игрой ума,
Постигнете сокрытое ученье
За пеленою странного стиха.»

Сиенна уставилась на него.

— Что, прости?

— Одна из самых знаменитых строф «Ада» Данте, — с волнением сказал Лэнгдон. — Так Данте призывает своих смышленых читателей отыскать мудрость, скрытую в его таинственных стихах.

Лэнгдон часто цитировал именно эту строку, преподавая литературную символику; строка была столь же похожим сравнением, как ее автор, широко размахивающий руками и кричащий: «Эй, читатели! Здесь скрыт символический двойной смысл!»

Сиенна начала тереть заднюю часть маски, уже более энергично.

— Поосторожнее с этим! — призвал ее Лэнгдон.

— Ты прав, — объявила Сиенна, рьяно стирая грунтовку. — Остальная часть цитаты Данте здесь — точно, как ты ее вспомнил. — Она сделала паузу, чтобы опустить ткань назад в купель и ополоснуть ее.

Лэнгдон наблюдал с тревогой, поскольку вода в крестильной купели становилась мутной из-за растворяющейся грунтовки. Наши извинения Святой Иоанн, подумал он, неудобно, что эта священная купель используется в качестве раковины.

Вынутая из воды ткань капала. Сиенна только выкрутила ее, прежде чем поместить сырую ткань в центр маски, и размахивала ею вокруг, как будто она мыла суповую тарелку.

— Сиенна! — предупреждал Лэнгдон. — Она старинная —

— По всей обратной стороне есть текст! — объявила она, осматривая внутреннюю часть маски. — И он написан в… — Она сделала паузу, поворачивая голову влево и вращая маску вправо, как будто пытаясь читать боком.

— Написан в чем? — не видя что там, требовательно спросил Лэнгдон.

Сиенна закончила чистить маску и подсушивала ее свежей тканью. Затем она положилала маску перед ним, чтобы вдвоем изучить результат.

Когда Лэнгдон увидел внутреннюю часть маски, он внимательно ее просмотрел. Вся вогнутая поверхность была покрыта текстом и содержала около ста слов. Начиная сверху со строки — О вы, одержимые — текст продолжался единой, непрерывной линией … завиваясь вниз в правую сторону маски к основанию, где переворачивался вверх дном и продолжался сзади вдоль основания, возвращаясь к левой стороне маски к началу, где повторял похожий путь петлей слегка меньшего размера.

Путь текста устрашающе напоминал спиральную тропу Горы Чистилища к раю. Будучи специалистом по символогии Лэнгдон немедленно идентифицировал точную спираль. Симметричная Архимедова спираль с направлением по часовой стрелке. Он также отметил, что число оборотов от первого слова, O, к заключительному периоду в центре было знакомым числом.

Девять.

Едва дыша, Лэнгдон медленно и постепенно поворачивал маску, читая текст, который извивался внутри вокруг вогнутого шара, направляясь к центру.

— Первая строфа — Данте, почти дословно, — сказал Лэнгдон.


О вы, одержимые, взгляните…
И всякий наставленье да поймет,
Сокрытое под странными стихами!

— А остальное? — настаивала Сиенна.

Лэнгдон покачал головой.

— Я так не думаю. Написано в похожем стихотворном стиле, но я не считаю, что это текст Данте. Похоже, что кто-то подражает его стилю.

— Зобрист, — прошептала Сиенна. — Это должно быть он.

Лэнгдон кивнул. Это было столь же удачное предположение, как и любое другое. Зобрист, в конце концов, изменив «Карту Ада» Боттичелли, уже показал свою склонность к сотрудничеству с мастерами и изменению великих произведений искусства для удовлетворения своих потребностей.

— Остальная часть текста очень странная, — сказал Лэнгдон, снова вращая маску и читая внутри. — Он говорит об … оторванных головах лошадей … вырывающих кости слепых. — Он проскользил взглядом вперед к заключительной строчке, которая была написана в узком кругу в самом центре маски. Он с испугом вдохнул. — И также упоминает «кроваво-красные воды.»

Брови Сиенны выгнулись.

— Точно так же, как в твоих видениях седой женщины?

Лэнгдон кивнул, ломая голову над текстом. Кроваво-красные воды … лагуны, которая не отражает звезд?

— Посмотри, — сказала она шепотом, перечитывая через его плечо и указывая на отдельное слово, пройдя часть пути по спирали. — Определенное местоположение.

Глаза Лэнгдона нашли слово, которое он пропустил при первом просмотре. Это было название одного из самых захватывающих и уникальных городов в мире. Лэнгдон похолодел, понимая также, что это был город, в котором Данте Алигьери, как известно, заразился смертельной болезнью, которая убила его.

Венеция.

Лэнгдон и Сиенна, молча, изучали загадочные стихи несколько секунд. Поэма была тревожной и жуткой, а также сложной для расшифровки. Упоминание слов дож и лагуна укрепили мнение Лэнгдона, что поэма была отсылкой к Венеции — уникальному итальянскому городу на воде, состоящему из сотен взаимосвязанных лагун и веками управляемому венецианским главой государства, известным как дож.

На взгляд, Лэнгдон не мог уловить, куда именно в Венеции указывает поэма, но, казалось, она определенно призывала следовать ее предписаниям.

Поднесите свое ухо к земле, прислушиваясь к звуку капающей воды.

— Она указывает под землю, — сказала Сиенна, читая вместе с ним.

Лэнгдон сделал неловкий поклон, читая следующую строку.

Следуйте вглубь затонувшего дворца…ибо здесь, в темноте, вас ждет хтоническое чудовище.

— Роберт? — спросила Сиенна тревожно. — Что за чудовище?

— Хтоническое, — ответил Лэнгдон. — Х — глухая. Означает «обитающий под землей».

Прежде, чем Лэнгдон продолжил, громкое лязганье тяжелого засова отразилось эхом в баптистерии. Вход для туристов, очевидно, просто отперли снаружи.

— Спасибо(ит.), — сказал человек с сыпью на лице. Огромное спасибо.

Экскурсовод баптистерия взволнованно кивнул, пряча в карман пятьсот долларов наличными, и огляделся по сторонам, убедившись, что никто его не видит.

— Cinque minuti, — напомнил экскурсовод, незаметно распахнув незапертую на засов дверь достаточно широко, чтобы человек с сыпью проскользнул внутрь. Гид закрыл дверь, запирая человека внутри и блокируя все звуки снаружи. Пять минут.

Изначально гид отказался проявить милосердие к человеку, который утверждал, что проделал весь путь от Америки, чтобы помолиться в Баптистерии Святого Иоанна в надежде излечить свою ужасную болезнь кожи. Однако, в конце концов, он проявил сочувствие, без сомнения, усиленное предложением пятисот долларов за пять минут наедине в баптистерии… в сочетании с растущим страхом, что этот на вид заразный человек будет стоять рядом с ним следующие три часа, пока строение не откроется.

Теперь, бесшумно передвигаясь по восьмиугольному святилищу, человек ощутил, что его глаза рефлекторно поднимаются вверх. Ах, ты черт! Такого потолка он в жизни не видел. Трехголовый демон уставился прямо на него, и он тут же опустил свой взгляд на пол.

Пространство оказалось пустым.

Где они, черт возьми?

Мужчина изучил комнату, и его взгляд упал на главный алтарь. Это был массивный прямоугольный блок из мрамора, посаженный в нишу позади ограждения из колонн и гирлянд, не позволявший зрителям подходить близко.

Алтарь был единственным укрытием во всей комнате. Кроме того, одна из гирлянд слегка покачивалась…как будто ее только что потревожили.

Лэнгдон и Сиенна в тишине сидели за алтарем. Они едва успели собрать грязные полотенца и привести в порядок купель, прежде чем скрыться из виду за главным алтарем, прихватив посмертную маску. План состоял в том, чтобы прятаться здесь, пока комната не наполнится туристами, и затем незаметно выйти сквозь толпу.

Северная дверь баптистерия определенно только что открылась — по крайней мере, на мгновение — потому что Лэнгдон слышал звуки доносившиеся с площади, но затем также внезапно закрылась, и все утихло.

Теперь, сидя в тишине, Лэнгдон слышал единственный набор шагов, перемещавшихся по каменному полу.

Гид? Проверяет комнату перед ее открытием для туристов позже сегодня?

У него не было времени погасить светильник над купелью, и он представил, что если экскурсовод заметит. Очевидно, нет. Шаги приближались в их сторону, и остановились перед алтарем, у гирлянды, которую они только что перепрыгнули.

Наступила длительная тишина.

— Роберт, это я, — прозвучал мужской сердитый голос. — Я знаю, что ты там. Выбирайся и объясни мне, что происходит.

Глава 59

Нет смысла притворяться, что меня здесь нет.

Лэнгдон жестом показал Сиенне скрыться благополучно с глаз долой, держа посмертную маску Данте, которую он вновь запечатал в пакет.

Затем медленно, Лэнгдон встал. Стоя как священник позади алтаря баптистерия, Лэнгдон пристально посмотрел на своего единственного прихожанина. У незнакомца, столкнувшегося с ним, были светло-каштановые волосы, дизайнерские очки и ужасная сыпь на лице и шее. Он нервно царапал свою раздраженную шею, его опухшие глаза блестели как кинжалы от замешательства и гнева.

— Вы не хотите объяснить мне, какого черта вы здесь делаете, Роберт? — потребовал он, переступая через добычу и продвигаясь к Лэнгдону. У него был американский акцент.

— Конечно, вежливо ответил Лэнгдон. — Но прежде скажите мне, кто вы такой.

Человек ненадолго остановился, глядя с недоверием. — Что вы сказали?

Лэнгдон почувствовал что-то неуловимо знакомое в глазах этого человека… и в его голосе, может быть. Я встречал его… когда-то, где-то. Лэнгдон спокойно повторил свой вопрос. — Пожалуйста, скажите, кто вы такой и откуда я вас знаю?

Человек вскинул свои руки в недоверии. — Джонатан Феррис? Всемирная организация здравоохранения? Парень, который полетел в Гарвардский университет и подобрал тебя!?

Лэнгдон пытался осознать то, что он услышал.

— Почему вы не вызвали меня?! — настаивал этот человек, продолжая почёсывать шею и щеки, которые были с покраснением и в волдырях. — И кто, чёрт возьми, та женщина, с которой вы при мне сюда зашли? Это на неё вы теперь работаете?

Сиенна встала рядом с Лэнгдоном и тут же взяла инициативу на себя. — Доктор Феррис. Я Сиенна Брукс. Тоже врач. Работаю здесь, во Флоренции. Профессора Лэнгдона вчера вечером ранили выстрелом в голову. У него ретроградная амнезия, и он не знает ни кто вы, ни что с ним происходило в последние два дня. Я здесь чтобы ему помогать.

Когда слова Сиенны отдались эхом в пустующем баптистерии, человек тряхнул головой от удивления, будто смысл её слов до него не доходил. От изумления заколебавшись, он отшатнулся на шаг назад, оперевшись на одну из колонн.

— О, … Боже мой, — запинался он. — Это объясняет все.

Лэнгдон наблюдал, как с лица человека испарился гнев.

— Роберт, — прошептал вновь пришедший, — мы думали вы… — Качая головой, он будто пытался расставить всё на свои места. — Мы думали вы переметнулись… что они могли вам заплатить… или угрожать… Мы правда не знали!

— Я единственная, с кем он говорил, — сказала Сиенна. — Он только помнит, что очнулся вчера вечером в моей больнице в окружении людей, которые пытались его убить. Кроме того, у него были ужасные видения — трупы, жертвы чумы, и какая-то женщина с серебристыми волосами и амулетом змеи, говорящая ему…

— Элизабет! — выпалил человек. — Это доктор Элизабет Сински! Роберт, именно она наняла вас помочь нам!

— Если это она, — сказала Сиенна, — я полагаю, вы знаете, что она в беде. Мы видели её в грузовике с солдатами, и было похоже что её накачали наркотиками.

Человек медленно кивнул, закрывая глаза. Его веки выглядели опухшими и красными.

— Что случилось с вашей кожей? — спросила Сиенна.

Он открыл глаза. — Простите?

— Ваша кожа? Похоже, что вы подхватили что-то. Вы больны?

Человек выглядел озадаченным, и хотя, вне всякого сомнения, вопрос Сиенны был прямолинейным и граничил с грубостью, Лэнгдону хотелось спросить то же самое. Учитывая то количество упоминаний о чуме, с которыми он столкнулся сегодня, красная, покрытая волдырями кожа выглядела чудовищно.

— Я в порядке, — ответил человек. — Виной всему гостиничное мыло. У меня страшная аллергия на сою, а большинство этих ароматизированных итальянских мыл основаны на сое. А проверить ума не хватило.

Сиенна вздохнула с облегчением, ее плечи, расслабились теперь. — Слава Богу вы не ели его. Контактный дерматит вызывает анафилактический шок.

Они неуклюже рассмеялись.

— Скажите мне, — рискнула Сиенна, — имя Бертран Зобрист вам о чем-нибудь говорит?

Человек замер, и выглядел так, как будто он лицом к лицу столкнулся с трехголовым дьяволом.

— Мы полагаем, что только что нашли сообщение от него, — сказала Сиенна. — Оно указывает на некое место в Венеции. Это вам ни о чем не говорит?

Глаза человека теперь выглядели дикими. — Боже, да! Абсолютно! Куда оно указывает!?

Сиенна уже набрала воздуху, явно готовая выложить этому человеку всё о спиралевидном стихе, который они с Лэнгдоном только что обнаружили на маске, но Лэнгдон инстинктивно взял её руку, намекая помалкивать. Этот человек явно выглядел как их единомышленник, но после сегодняшних сыбытий что-то изнутри подсказывало Лэнгдону никому не доверять. Более того, галстук этого мужчины показался знакомым, и ему казалось, что тот вполне мог оказаться тем самым человеком, которого они ранее выдели за молитвой в маленьком храме Данте. Может, он шёл за нами?

— Как вы нашли нас здесь? — требовательно спросил Лэнгдон.

Человек по-прежнему выглядел растерянным из-за того, что Лэнгдон не помнит некоторых вещей. — Роберт, вы звонили мне прошлой ночью, чтобы сказать, что назначили встречу с директором музея по имени Игнацио Бузони. Потом вы исчезли. Вы никогда не звонили. Когда я услышал, что Игнацио Бузони был найден мертвым, я забеспокоился. Я был здесь, разыскивая тебя, все утро. Я видел активность полиции снаружи Палаццо Веккьо и пока пытался понять, что произошло, случайно увидел, как вы выползали из крошечных дверей с… — Он посмотрел на Сиенну, очевидно, не зная, как ее назвать.

— Сиенна, — представилась она. — Брукс.

— Извините… с доктором Брукс. Я следил за вами, чтобы понять, какого черта вы делали.

— Я видел тебя в церкви Керчи молящегося. Не так ли?

— Да! Я пытался выяснить, что вы делаете, но это не имело никакого смысла. Вы казались вышедшим из церкви, как член группы и я последовал за вами. Когда я увидел, что вы крадетесь в баптистерий, я решил, что пора вам противостоять. Я заплатил экскурсоводу, чтобы остаться на несколько минут в одиночестве.

— Смелый шаг, — заметил Лэнгдон, — если вы предполагали, что я могу обернуться.

Человек покачал головой. — Что-то подсказало мне, что вы никогда бы так не сделали. Профессор Роберт Лэнгдон? Я знал, что было некое другое толкование. Но амнезия? Невероятно. Я бы никогда не предположил этого.

Человек с сыпью начал нервно чесаться. — Слушайте, у нас только пять минут. Мы должны убираться отсюда сейчас же. Если я нашел вас, то люди, которые пытаются убить вас, тоже могут найти. Происходит много такого, чего вы не понимаете. Нам нужно в Венецию. Немедленно. Хитрость будет в том, чтобы покинуть Флоренцию незамеченными. Люди, которые схватили доктора Сински… которые преследуют вас… у них глаза повсюду. — Он двинулся к двери.

Лэнгдон стоял на своем, собираясь получить ответы на свои вопросы. — Кто эти солдаты в черных костюмах? Почему они пытаются убить меня?

— Долгая история, — сказал человек, — я объясню по дороге.

Лэнгдон нахмурился, ему не очень понравился этот ответ. Он знаком показал Сиенне и отвел ее в сторону, разговаривая с ней приглушенным тоном. — Ты доверяешь ему? Что ты думаешь?

Сиенна посмотрела на Лэнгдона, как будто он был сумасшедшим, и спросила. — Что я думаю? Я думаю, что он из Всемирной организации здравоохранения! Я думаю, что он — наш лучший вариант для получения ответов!

— А сыпь?

Сиена пожала плечами. — Это точно, как он сказал — острый контактный дерматит.

— А если это не то, что он сказал? — прошептал Лэнгдон. — Если это … что-то другое?

— Что-то другое? — Она недоверчиво посмотрела на него. — Роберт, это не чума, если ты об этом. Ради всего святого, он врач. Если бы у него была смертельная болезнь, и он бы знал об инфекции, то не мог бы безрассудно заражать мир.

— А что, если он не знает, что у него чума?

Сиенна скривила губы, задумавшись на мгновение. — Тогда я боюсь, что ты и я уже обмануты … наряду со всеми в общем смысле.

— Ты знаешь, над твоим врачебным тактом можно немного поработать.

— Просто быть честным. — Сиенна вручила Лэнгдону пакет с посмертной маской. — Ты можешь нести нашего маленького друга.

Когда они вдвоем возвратились к доктору Феррису, то заметили, как он заканчивал какой-то тайный телефонный звонок.

— Я просто позвонил своему водителю, — сказал человек. — Он встретит нас впереди у — Резко прервавшись, доктор Феррис уставился вниз на руку Лэнгдона и впервые увидел мертвое лицо Данте Алигьери.

— Иисусе! — выкрикнул Феррис, отшатнувшись. — Что это, черт возьми, такое?!

— Длинная история, — ответил Лэнгдон. — Объясню по пути.

Глава 60

Нью-йоркский редактор Джонас Фокмен проснулся от звонка линии домашнего офиса. Он перевернулся на спину и проверил часы: 4:28.

В мире книгоиздания ночные чрезвычайные ситуации были так же редки как ночной успех. Расстроенный Фокмен выскользнул из кровати и поспешил по коридору в свой офис.

— Алло? — Голос на линии был знакомым глубоким баритоном. — Джонас, слава Богу ты дома. Это — Роберт. Я надеюсь, что не разбудил тебя.

— Конечно, ты разбудил меня! Сейчас четыре утра!

— Извини, я за границей.

Что они в Гарварде не знают о часовых поясах?

— У меня кое-какие проблемы, Джонас, и мне нужна поддержка. — Голос Лэнгдона звучал напряженно. — Понадобилась твоя корпоративная карта Нет Джетс.

— Нет Джетс? — Фокмен недоверчиво засмеялся. — Роберт, мы книгоиздатели. У нас нет доступа к частным самолетам.

— Мы оба знаем, что ты лжешь, мой друг.

Фокмен вздохнул. — Хорошо, позволь мне перефразировать. У нас нет доступа к частным самолетам для авторов томов по религиозной истории. Если ты хочешь написать «Пятьдесят оттенков иконографии», мы можем поговорить.

— Джонас, сколько бы не стоил полет, я заплачу тебе. Обещаю. Я когда-либо нарушал обещания?

Разве ты не пропустил крайний срок сдачи в прошлый раз на три года? Однако Фокмен почувствовал безотлагательность тона Лэнгдона. — Скажи мне, что происходит. Я попытаюсь помочь.

— У меня нет времени объяснять, но мне действительно нужно, чтобы ты сделал это для меня. Это — вопрос жизни и смерти.

Фокмен работал с Лэнгдоном достаточно долго, и был знаком с его специфическим чувством юмора, но он не слышал и тени шутки в тревожном тоне Лэнгдона в тот момент. Человек весьма серьезен. Фокмен выдохнул и решился. Руководитель моей финансовой службы замучает меня. Тридцать секунд спустя Фокмен записывал детали определенного запроса на полет Лэнгдона.

— Все в порядке? — спросил Лэнгдон, очевидно ощущая колебание редактора и удивление относительно деталей запроса.

— Да, я просто думал, что ты в Штатах, — сказал Фокмен. — Я удивлен, что ты в Италии.

— Да и я тоже, — сказал Лэнгдон. — Еще раз спасибо, Джонас. Сейчас я направляюсь в аэропорт.

Американский операционный центр Нет Джетс расположен в Колумбусе, Огайо, с круглосуточной группой поддержки полета по требованию.

Сервисный представитель владельца Деб Киэр только что приняла звонок от небольшого корпоративного заказчика в Нью-Йорке. — Одну минуту, сэр, — сказала она, регулируя наушники и печатая на терминале. — Технически это считается европейским полетом Нет Джетс, но я смогу помочь вам в этом вопросе. — Она быстро перевела Нет Джетс на европейскую систему, настроенную на Пасу-де-Аркуш, Португалия, и проверила текущее расположение их самолетов в самой Италии и вокруг нее.

— Хорошо, сэр, — сказала она, — похоже, что есть самолет Citation Excel, базирующийся в Монако, который мы сможем направить во Флоренцию чуть менее чем через час. Это устроит г-на Лэнгдона?

— Будем надеяться, — ответил представитель издательства несколько устало и немного раздраженно. — Мы признательны за это.

— Рада помочь, — сказала Деб. — А г-н Лэнгдон хотел бы полететь в Женеву?

— Очевидно.

Деб продолжала печатать. — Все в порядке, — сказала она наконец. — Г-ну Лэнгдону пришло подтверждение из Тассиньяно, авиационного агентства в Лукке, которая приблизительно в пятидесяти милях к западу от Флоренции. Он будет отбывать в одиннадцать двадцать утра по местному времени. Г-н Лэнгдон должен быть в агентстве за десять минут до взлета. Вы не запрашивали наземный транспорт, никакого питания на борту, и вы дали мне информацию о его паспорте, таким образом, у нас есть все данные. Будет что-нибудь еще?

— Новая работа? — он сказал со смехом. — Спасибо. Вы были очень любезны.

— Рада была помочь. Спокойной ночи. — Деб закончила звонок и возвратилась к экрану, чтобы закончить резервирование. Она ввела данные паспорта Роберта Лэнгдона и собиралась продолжить, когда на экране высветился сигнал тревоги. Деб прочитала сообщение, и ее глаза расширились от удивления.

Должно быть, ошибка.

Она снова попыталась ввести данные паспорта Лэнгдона. Снова выскочило мерцающее предупреждение. Такое же предупреждение появилось бы и на компьютере любой авиакомпании мира, попытайся Лэнгдон заказать билет на самолёт.

Деб Киэр на мгновение застыла, не веря в произошедшее. Она знала, что Нет Джетс очень серьезно относится к частной информации клиентов, и всё же, это предупреждение перекрывало все их внутренние порядки относительно личной конфиденциальности.

Деб Киэр немедленно позвонила руководству.

Агент Брюдер захлопнул свой мобильный телефон и начал собирать своих людей назад в фургоны.

— Лэнгдон в движении, — объявил он. — Он садится в частный самолет на Женеву. Взлет менее чем через час из аэропорта Лукки, в пятидесяти милях к западу. Если мы поторопимся, то сможем добраться туда прежде, чем он взлетит.

В тот же самое время арендованный Фиат седан мчался на север по Виа деи Панзани, оставляя площадь Дуомо и пробиваясь к флорентийскому вокзалу Санта-Марии Новеллы.

На заднем сиденье, низко пригнувшись, расположились Лэнгдон и Сиенна, а доктор Феррис сидел впереди с водителем. Резервирование Нет Джетс было идеей Сиенны. При благополучных обстоятельствах это направило бы по ложному следу, и позволило бы троим из них благополучно пройти через Флорентийский вокзал, который иначе был бы несомненно напичкан полицией. К счастью до Венеции было два часа езды поездом, и на местных поездах не требовалось никакого паспорта.

Лэнгдон посмотрел на Сиенну, которая, казалось, изучала доктора Ферриса с беспокойством. Человек страдал от очевидной боли, он тяжело дышал и как будто испытывал неудобство при каждом вдохе.

Я надеюсь, что она права насчет его болезни, подумал Лэнгдон, оглядывая сыпь человека и представляя все микробы, витающие вокруг в тесном небольшом автомобиле. Даже кончики его пальцев выглядели опухшими и красными. Лэнгдон подавил беспокойство в своих мыслях и выглянул в окно.

Подъезжая к вокзалу, они миновали гранд-отель Бальони, в котором часто проводились конференции по живописи, ежегодно посещаемые Лэнгдоном. При виде его Лэнгдон осознал, что ему предстоит такое, чего он в жизни не делал.

Я покидаю Флоренцию, так и не зайдя взглянуть на Давида.

Молча извинившись перед Микеланджело, Лэнгдон обратил свой взор на вокзал впереди… а мысли — на Венецию.

Глава 61

Лэнгдон собирается в Женеву?

Доктор Элизабет Сински чувствовала себя все хуже и хуже, неловко раскачиваясь на заднем сиденье фургона, который теперь мчался из Флоренции, направляясь на запад к частному аэродрому за пределами города.

Ехать в Женеву не имеет никакого смысла, говорила Сински себе.

Единственная связь с Женевой заключалась в том, что там находилась штаб-квартира ВОЗ. Лэнгдон ищет меня там? Но это бессмыслеено, учитывая то, что он знает, что я здесь, во Флоренции.

Другая мысль внезапно возникла у нее.

Господи… неужели Зобрист наметил в жертвы Женеву?

Зобрист был человеком, настроенным на символику, и создание «эпицентра» в штабе Всемирной организации здравоохранения по общему признанию было некоторой элегантностью по отношению к ней, учитывая сражение в течение года с Сински. С другой стороны, если Зобрист искал восприимчивую температуру вспышки для чумы, Женева не годилась для этого. Относительно других столиц город был географически изолирован и довольно холодным в это время года. Большинство эпидемий пустило корни в переполненной, более теплой среде. Женева располагалась на высоте более чем тысячу футов над уровнем моря, и едва ли была подходящим местом для начала пандемии. Независимо от того, насколько Зобрист презирает меня.

Так что оставался вопрос — зачем туда едет Лэнгдон? Странное место назначения для поездки американского профессора пополнило собой перечень его эксцентричных выходок, начавшихся прошлым вечером, и несмотря на все усилия, Сински тщетно пыталась найти им разумное объяснение.

На чьей он стороне?

Хотя Сински знала Лэнгдона всего пару дней, обычно она умела уловить характер человека, и ей не верилось, что такой, как Лэнгдон польстился бы на деньги. И тем не менее, вчера вечером он порвал договорённости с нами. А теперь он напоминал вышедшего из подчинения агента. Может его как-нибудь убедили, что в извращённых деяниях Зобриста есть какой-то смысл?

Мысль заставила ее похолодеть.

Нет, уверяла она себя. Его репутация мне хорошо известна; он выше этого.

Сински познакомилась с Лэнгдоном за четыре дня до этого вечера, было это в салоне переоборудованного транспортного самолёта С-130, который для Всемирной организации здравоохранения служил передвижным координационным центром.

Чуть позже семи вечера самолёт приземлился на аэродроме Хенском, не дальше 25 километров от Кембриджа, штат Массачусетс. Сински толком не знала, чего ожидать от знаменитого учёного, с которым она связалась по телефону, но была приятно удивлена, когда он уверенным шагом поднялся по трапу в хвостовую часть самолёта и поприветствовал её неподдельной улыбкой.

— Доктор Сински, я полагаю? — Лэнгдон твердо пожал ей руку.

— Профессор, считаю за честь встретиться с вами.

— Для меня тоже честь. Спасибо за все, что вы делаете.

Лэнгдон оказался рослым мужчиной, с приятной наружностью и низким голосом. Сински невольно предположила, что его тогдашний наряд — твидовый пиджак, широкие брюки цвета хаки и ботинки без шнурков — объяснялся тем, что он так ходит на занятия — это было объяснимо, ведь его буквально без предупреждения перехватили с кампуса. И ещё он он выглядел моложе и стройнее, чем она предполагала, что лишь напоминало самой Элизабет о её возрасте. Она чуть ли не в матери ему годилась.

Она устало улыбнулась. — Спасибо, что пришли, профессор.

Лэнгдон указал на помощника, не обладающего чувством юмора, которого Сински послала его забрать. — Ваш друг не оставил мне выбора.

— Хорошо. За это я ему плачу.

— Красивый амулет, — сказал Лэнгдон, глядя на ее ожерелье. — Лазурит?

Сински кивнула и глянула на свой амулет из голубого камня, выполненного в виде змеи, обвивающей вертикальный жезл. — Современный символ медицины. Уверена, вы знаете, что он называется кадуцей.

Внезапно Лэнгдон поднял глаза, словно собирался ей что-то сказать.

Она ждала. Да?

Очевидно, поразмыслив о своем порыве, он вежливо улыбнулся и сменил тему. — Итак, почему я здесь?

Элизабет указала жестом на импровизированную зону для совещаний вокруг стола из нержавеющей стали. — Садитесь, пожалуйста. Мне нужно, чтобы вы кое-что посмотрели.

Лэнгдон неторопливо направился к столу, и Элизабет отметила, что хотя профессор во виду и заинтригован грядущей встречей, в нём совсем не заметно настороженности. Явно человек самодостаточный. Она подумала, сохранит ли он свой безмятежный вид, узнав, зачем его сюда пригласили.

Дав Лэнгдону устроиться, Элизабет затем без вводных слов продемонстрировала предмет, который она со своей группой конфисковала из депозитной ячейки банка во Флоренции менее двенадцати часов назад.

Лэнгдон изучал маленький резной цилиндр в течение долгого времени, прежде чем кратко изложить ей то, что она уже и так знала. Объект был древней цилиндрической печатью, которая могла использоваться для графики. На нем было ужасно отвратительное изображение трехголового сатаны, а также единственное слово: saligia.

— Saligia, — сказал Лэнгдон, — латинское мнемоническое обозначение для —

— Семи смертных грехов, — сказала Элизабет. — Да, мы искали его.

— Хорошо… — голос Лэнгдона был озадаченным. — Есть какие-то причины, почему вы хотели мне это показать?

— Вообще-то есть, — Сински взяла у него цилиндр и стала сильно его трясти, гоняя взад-вперёд шарик генератора.

Лэнгдон, похоже, был озадачен её действиями, но не успел он спросить, что она затевает, как торец цилиндра засветился и она направила его на гладкую пластину на стене переоборудованного самолёта.

Лэнгдон тихо присвистнул и повернулся к спроецированной картине.

— «Карта Ада» Боттичелли, — объявил Лэнгдон. — Основывается на аде Данте. Хотя я предполагаю, что вы, вероятно, уже знаете это.

Элизабет кивнула. Она и ее команда опознали картину с помощью Интернета, и Сински была удивлена, когда обнаружила, что картина принадлежит кисти Боттичелли, художнику известному прежде всего благодаря его светлым, идеализированным шедеврам «Рождение Венеры» и «Весна». Сински любила оба эти творения, несмотря на то, что они изображали плодородие и создание жизни, что только напоминало ей о ее собственной трагической невозможности забеременеть — единственном значительном горе в ее успешной в остальном жизни.

— Я надеялась, — сказала Сински, — что вы сможете рассказать мне о символике, скрытой в этой картине.

Впервые за ночь Лэнгдон выглядел раздраженным. — Вот почему вы пригласили меня сюда? Я думал, вы сказали, что это крайняя необходимость.

— Не смешите меня.

Лэнгдон терпеливо вздохнул. — Доктор Сински, вообще-то, если вы хотите разузнать о конкретной картине, вам стоит связаться с музеем, в котором хранится оригинал. В этом случае это Ватиканская апостольская библиотека. В Ватикане есть много прекрасных иконописцев, которые…

— Ватикан ненавидит меня.

Лэнгдон посмотрел с удивлением. — Вас тоже? Я думал, что я единственный.

Она грустно улыбнулась. — ВОЗ твердо уверена, что, распространение доступной контрацепции — один из ключей к всеобщему здоровью, как в борьбе с болезнями, передающимися половым путем, подобно СПИДу, так и для контроля за рождаемостью.

— А Ватикан считает иначе.

— Именно. Они потратили огромное количество сил и денег, убеждая третьи страны, что контрацепция — это зло.

— О да, — сказал Лэнгдон с понимающей улыбкой. — Кто, как не группа восьмидесятилетних мужчин, связанных обетом целибата, лучше расскажет миру, как заниматься сексом?

С каждой секундой профессор нравился Сински все больше и больше.

Она встряхнула цилиндр, чтобы перезарядить его и затем снова спроектировала изображение на стену. — Профессор, присмотритесь внимательнее.

Лэнгдон подошел к изображению, изучая его, затем придвинулся еще ближе. Внезапно он резко остановился. — Странно. Картина была изменена.

Это не заняло у него много времени. — Да, это так и я хочу, чтобы вы сказали мне, что означают эти изменения.

Лэнгдон затих, просматривая все изображение целиком, делая паузу, чтобы охватить взглядом десять букв, которые образовали слово catrovacer … и затем маска чумы … и также странная цитата по краю о «глазах смерти.»

— Кто это сделал? — спросил Лэнгдон. — Откуда она у вас?

— На самом деле, чем меньше вы знаете, тем лучше. Я лишь надеюсь, что вы сможете проанализировать эти изменения и сказать нам, что они означают. — Она указала на стол в углу.

— Здесь? Прямо сейчас?

Она кивнула. — Я знаю, что это навязчиво, но я даже не могу объяснить, насколько это важно для нас. — Она сделала паузу. — Возможно, это вопрос жизни и смерти.

Лэнгдон посмотрел на нее с беспокойством. — Для расшифровки этого может потребоваться время, но я полагаю, если это настолько важно для вас —

— Спасибо, — прервала его Сински прежде, чем он поменял свое мнение. — Есть кто-нибудь, кому надо позвонить?

Лэнгдон покачал головой и сказал, что планировал спокойно провести выходные в одиночестве.

Прекрасно. Сински подождала, пока он устроился за своим столом с проектором, бумагой, карандашом и ноутбуком с безопасной спутниковой связью. Лэнгдона глубоко озадачил вопрос, почему ВОЗ заинтересовалась видоизмененной живописью Боттичелли, но он покорно принялся за работу.

Доктор Сински полагала, что он будет изучать картину в течении нескольких часов без какого-либо результата, поэтому она устроилась, чтобы выполнить свою работу. Время от времени она слышала, как он трясет проектор и строчит в блокноте. Не прошло и десяти минут как Лэнгдон отложил карандаш и сказал: — Cerca trova.

Сински посмотрела вокруг. — Что?

— Cerca trova, — повторил он. — Ищи и обрящещь. Вот что значит этот код.

Сински поспешила и села рядом с ним, слушая с восхищением объяснение Лэнгдона, как уровни ада Данте расположились не в том порядке, и если поменять их в надлежащей последовательности, они образуют итальянскую фразу cerca trova.

Ищи и обрящешь? Сински удивилась. Это и есть послание этого помешанного ко мне? Фраза звучала, как прямой вызов. Беспокойные воспоминания о последних словах сумасшедшего во время их встречи в Совете по международным отношениям всплыли в ее голове: Как оказалось, наш танец уже начался.

— Вы побледнели, — сказал Лэнгдон, вдумчиво глядя на нее. — Я полагаю, это не то сообщение, которое вы ожидали?

Сински наморщила лоб, поправляя амулет на шее. — Не совсем так. Скажите мне … вы полагаете, что эта карта ада предлагает мне что-то искать?

— Да. Cerca trova.

— И она указывает, где мне искать?

Лэнгдон погладил свой подбородок, а другой член ВОЗ начала ходить вокруг, пытаясь осмыслить информацию. — Не явно … нет, хотя у меня есть довольно неплохая идея, где вы захотите начать.

— Скажите мне, — потребовала Сински более настойчиво, чем ожидал Лэнгдон.

— Ну хорошо, что вы думаете о Флоренции, Италия?

Сински стиснула зубы, прилагая все усилия, чтобы не реагировать. Ее сотрудникам, однако, это не удалось. Все они обменялись удивленными взглядами. Один схватил телефон и начал звонить. Другой поспешил через дверь в переднюю часть самолета.

Лэнгдон выглядел изумленным. — Это из-за того, что я сказал?

Безусловно, подумала Сински. — Что заставило вас назвать Флоренцию?

— Cerca trova, — ответил он, быстро излагая давнюю тайну, касающуюся фрески Вазари в Палаццо Веккьо.

Это Флоренция, подумала Сински, услышав уже достаточно. Очевидно, это не простое совпадение, что ее заклятый враг спрыгнул с крыши и разбился не далее чем в трех кварталах от Палаццо Веккьо во Флоренции.

— Профессор, — сказала она, — когда я показала вам свой амулет раньше и назвала его кадуцей, вы замолчали, словно хотели мне что-то сказать, но поколебавшись, кажется, изменили свое мнение. Что вы собирались мне сообщить?

Лэнгдон покачал головой. — Ничего. Это глупо. Иногда преподаватель во мне может быть немного самоуверенным.

Сински посмотрела ему в глаза. — Я спросила, потому, что хочу знать, что могу доверять вам. Что вы хотели сказать?

Лэнгдон сглотнул и прочистил горло. — Не то, чтобы это было важно, но вы сказали, что ваш амулет — это древний символ медицины, и это верно. Но когда вы назвали его кадуцей, вы допустили всеобщую ошибку. Кадуцей имеет две змеи вокруг жезла и крылья вверху. Ваш амулет состоит из одной змеи и не имеет крыльев. Этот символ называется..

— Жезл Асклепия.

Лэнгдон склонил голову от удивления. — Да. Именно.

— Я знаю. Я проверяла вашу правдивость.

— Прошу прощения?

— Мне было любопытно знать, скажете ли вы мне правду, несмотря на то, что она может поставить меня в неловкое положение.

— Звучит так, как будто я не прошел проверку.

— Не повторяйте своих ошибок. Полная честность — единственный путь, при котором вы и я сможем сотрудничать в этом вопросе.

— Сотрудничать? Разве мы не закончили?

— Нет, профессор. Мне необходимо, чтобы вы поехали во Флоренцию и помогли мне кое-что отыскать.

Лэнгдон смотрел с недоверием. — Сегодня вечером?

— Боюсь, что так. Я должна предупредить вас, что ситуация действительно критическая.

Лэнгдон покачал головой. — Не имеет значения, что вы мне скажете. Я не хочу лететь во Флоренцию.

— Также как и я, — сказала она хмуро. — Но, к сожалению, наше время истекает.

Глава 62

Полуденное солнце вспыхивало на гладкой крыше итальянского высокоскоростного поезда «Frecciargento». Он мчался на север, совершая изящную дугу через тосканские поля. Несмотря на путешествие вдаль от Флоренции со скоростью 174 мили в час, поезд «серебряная стрела» был почти бесшумным, его мягкий монотонный стук и мерное покачивание оказывали почти успокоительный эффект на тех, кто ехал на нем.

Для Роберта Лэнгдона последний час был расплывчатым.

Теперь, в салоне высокоскоростного поезда, Лэнгдон, Сиенна и доктор Феррис сидели в одном из частных, сидячих купе «Серебряной стрелы» — небольшом купе бизнес-класса, с четырьмя кожаными сиденьями и складным столом. Феррис арендовал все купе, используя свою кредитную карту, наряду с ассортиментом бутербродов и минеральной водой, на которую жадно набросились Лэнгдон и Сиенна после уборки туалета рядом с их частным купе.

Как только они втроем устроились для двухчасовой поездки на поезде в Венецию, доктор Феррис немедленно направил свой пристальный взгляд на посмертную маску Данте, которая лежала на столе между ними в закрытом пакете. — Мы обязательно должны выяснить, куда в Венеции приведет нас эта маска.

— И как можно быстрее, — добавила Сиенна с безотлагательностью в голосе. — Вероятно, это наша единственная надежда на предотвращение чумы Зобриста.

— Держи, — сказал Лэнгдон, защищая рукой маску. — Вы обещали, что, как только мы благополучно окажемся на борту этого поезда, вы ответите мне на некоторые вопросы о последних нескольких днях. До сих пор все, что я знаю, — то, что ВОЗ приняла меня на работу в Кембридже, чтобы помочь расшифровать версию карты Зобриста. Кроме этого, вы ничего не сказали мне.

Доктор Феррис неловко переместился и снова начал царапать сыпь на лице и шее. — Я вижу, что вы расстроены, — сказал он. — Я уверен, что это печально не помнить то, что произошло, но говоря с медицинской точки зрения… — Он посмотрел на Сиенну для подтверждения и затем продолжил. — Я настоятельно рекомендую вам не расходовать энергию, пытаясь вспомнить специфические особенности, которые вы не можете помнить. Жертвам амнезии лучше, чтобы забытое прошлое оставалось забытым.

— Оставить всё как есть!? — Лэнгдон ощутил растущее негодование. — Пропади оно пропадом! Мне нужны ответы на кое-какие вопросы! Ваша организация затащила меня в Италию, где в меня стреляли, и я потерял несколько дней жизни! Я хочу знать, что произошло!

— Роберт, — вмешалась Сиенна, ее спокойная манера говорить была очевидной попыткой успокоить его. — Доктор Феррис прав. Это определенно повредило бы твоему здоровью, внезапно перегружать тебя информацией. Подумай о крошечных обрывках, которые ты действительно помнишь — седая женщина, «ищи и обрящешь», корчащиеся тела с карты ада — эти образы заполонили твое сознание чередой спутанных, не поддающихся контролю воспоминаний, которые почти вывели тебя из строя. Если доктор Феррис начнет подробно излагать события прошлых нескольких дней, то он почти наверняка всколыхнет и другие воспоминания, и твои галлюцинации могут повториться снова и снова. Ретроградная амнезия — серьезное заболевание. Вызов неуместных воспоминаний может чрезвычайно подорвать психику.

Об этом Лэнгдон не подумал.

— Должно быть, у вас сильное ощущение непонимания происходящего, — добавил Феррис, — но в данный момент нам нужен в неприкосновенности ваш рассудок — с тем, чтобы мы могли продвинуться дальше. Нам совершенно необходимо выяснить, что пытается сообщить маска.

Сиенна кивнула.

— Кажется, доктора сошлись во мнении, — мысленно отметил Лэнгдон.

Лэнгдон тихо сидел, пытаясь побороть чувство неопределенности. Это было странное ощущение: встретить абсолютно незнакомого человека и понимать, что на самом деле ты знаешь его несколько дней. Затем снова Лэнгдона посетила мысль, что в его глазах есть что-то знакомое.

— Профессор, — сочувственно сказал Феррис, — я вижу, что вы не уверены, стоит ли мне верить, и это можно понять, учитывая через что вы прошли. Одним из распространенных побочных эффектов амнезии является небольшая паранойя и недоверие.

Это имеет смысл, — подумал Лэнгдон, учитывая, что я не могу доверять даже собственному разуму.

— Говоря о паранойе, — пошутила Сиенна, явно пытаясь разрядить обстановку. — Увидев вашу сыпь, Роберт подумал, что вы подхватили черную чуму.

Опухшие глаза Ферриса расширились, и он рассмеялся вслух. — Эта сыпь? Поверьте мне, профессор, я бы не смог лечить чуму антигистамином, отпускаемым без рецепта. — Он вытащил маленький тюбик с лекарством из своего кармана и бросил его Лэнгдону. Конечно же, это был полупустой тюбик антиаллергического крема против зуда.

— Извините за это, — сказал Лэнгдон, чувствуя себя дураком. — Длинный день.

— Не беспокойтесь, — сказал Феррис.

Лэнгдон повернулся к окну, наблюдая, как блеклые тона итальянской провинции соединяются в спокойном коллаже. Виноградники и фермы встречались теперь всё реже, равнины сменились подножием гор Апеннинского полуострова. Скоро поезд будет пробираться извилистым горным перевалом, а потом опять снизится, прокладывая путь на восток, к Адриатическому морю.

Я направляюсь в Венецию, — подумал он. Искать чуму.

Этот странный день создавал у Лэнгдона впечатление, будто он движется через пейзаж с одними только раплывчатыми очертаниями, без каких-либо деталей. Похоже на сон. Ирония была в том, что от кошмара люди обычно пробуждаются… Лэнгдон же проснулся, чтобы увидеть кошмар.

— Лира за твои мысли, — прошептала Сиенна позади него.

Лэнгдон взглянул на неё, вымученно улыбнувшись. — Всё представляю себе, как я проснусь дома и окажется, что всё это дурной сон.

Сиенна скромно склонила голову. — И ты бы не скучал по мне, если бы проснулся и понял, что я была нереальной?

Лэнгдон вынужден был усмехнуться. — Да, действительно, я бы немного скучал по тебе.

Она погладила его колено. — Прекратите мечтать, профессор, и приступайте к работе.

Лэнгдон неохотно повернул глаза к морщинистому лицу Данте Алигьери, который безучастно смотрел со стола перед ним. Мягко, Лэнгдон поднял гипсовую маску и перевернул ее в руках, пристально вглядываясь в вогнутую внутреннюю сторону на первую строчку написанного по спирали текста:

«Вы, одержимые игрой ума…»

Лэнгдон сомневался, что в данный момент он был таким.

Тем не менее, он принялся за работу.

За триста километров впереди несущегося поезда, на якоре в Адриатическом море по-прежнему стояла яхта Мендасиум. Находившийся на одной из нижних палуб помощник Ноултон услышал тихий стук костяшек о стену своей застеклённой каюты и нажав кнопку под рабочим столом, превратил непрозрачное стекло в прозрачное. По ту сторону материализовалась невысокая смуглая фигура.

Хозяин.

Он выглядел мрачным.

Без единого слова он вошел, запер дверь каюты и щелкнул переключателем, который снова превратил стеклянную комнату в непрозрачную. От него пахло алкоголем.

— Видео, которое оставил нам Зобрист, — сказал хозяин.

— Вы уверены, сэр?

— Я хочу видеть его. Сейчас.

Глава 63

Роберт Лэнгдон наконец закончил расшифровывать и переносить спиральный текст с посмертной маски на бумагу, и они могли проанализировать его более тщательно. Сиенна и доктор Феррис столпились поблизости, стараясь помочь, а Лэнгдон приложил все усилия, чтобы не обращать внимание на продолжающееся почесывание Ферриса и его затрудненное дыхание.

Он в порядке, — сказал себе Лэнгдон, сосредотачивая свое внимание на стихе перед ним.


— Вы, одержимые игрой ума,
Постигнете сокрытое ученье
За пеленою странного стиха.

— Как я упоминал ранее, — начал Лэнгдон, — первая строфа поэмы Зобриста дословно взята из Дантового Ада — как предостережение читателю о том, что слова имеют более глубокий смысл.

Аллегорический труд Данте был столь насыщен скрытыми суждениями о религии, политике и философии, что Лэнгдон часто предлагал своим студентам изучать этого итальянского поэта так же серьёзно, как Библию — читая между строк и стремясь понять глубинный смысл.

— Исследователи средневековых аллегорий, — продолжал Лэнгдон, — обычно подразделяют предмет своего анализа на две категории: «текст» и «образ», причём текст — это буквальное содержание труда, а образ — символическое послание.

— Хорошо, — с жаром сказал Феррис. — То, что поэма начинается с этих строк…

— Предполагает, — продолжила Сиенна, — что поверхностное прочтение может выявить только часть истории. Истинное значение может быть скрыто.

— Да, что-то вроде этого. — Лэнгдон снова посмотрел на текст и продолжил читать вслух.


— Ищи в Венеции предательского дожа,
Что обезглавливал мечом коней
Да кости вырывал слепым во смертном ложе.

— Что ж, — сказал Лэнгдон, — не уверен насчет лошадей без головы и костей слепца, но похоже, мы должны отыскать конкретного дожа.

— Могилу дожа… я полагаю? — спросила Сиенна.

— Или же статую или портрет? — ответил Лэнгдон. — Дожей уже как столетиями не существует.

Венецианские дожи были наподобие герцогов в других итальянских городах-державах, и более чем сотня их правили Венецией на протяжении тысячи лет, начиная с 697 года нашей эры. Их родословная прервалась в конце восемнадцатого века с завоеванием Наполеона, но их слава и власть до сих пор оставались предметом восхищения историков.

— Как вам может быть известно, — сказал Лэнгдон, — две наиболее популярные туристические достопримечательности Венеции — Дворец дожей и Собор святого Марка — были построены дожами и для дожей. Многие из них похоронены прямо там.

— А знаешь ли ты, — спросила Сиенна, глядя на стих, — был ли дож, который считался особенно опасным?

Лэнгдон присмотрелся к проблемной строке. Искать в Венеции предательского дожа. — Не знаю ни одного, но в поэме ведь не слово «опасный», а «предательский». Есть разница, по крайней мере, в мире Данте. Предательство — один из семи смертных грехов — худший из них, по существу, за него наказывают в последнем, девятом круге ада.

По определению Данте, предательство направлено на того, кого любят. Известнейший в истории пример этого греха — предательство Иудой любимого им Иисуса, это деяние Данте считал столь гнусным, что отправил Иуду в самое глубинное ядро ада — место, названное Иудеккой, по имени его самого нечестивого обитателя.

— Хорошо, — сказал Феррис, — итак, мы ищем дожа, совершившего акт предательства.

Сиенна кивнула в знак согласия.

— Это позволит нам ограничить перечень возможного. — Она остановилась, вглядываясь в текст. — Но вот следующая строка… о доже, отрубавшем коням головы? — она подняла глаза на Лэнгдона. — Был такой дож, что рубил головы лошадям?

Образ, который Сиенна пробудила в Лэнгдоне, напомнил ему жуткую сцену из «Крёстного отца».

— Не припомню. Но согласно тому же тексту, он ещё «вырывал кости у слепых». — Тут он взглянул на Ферриса. — У вас ведь телефон с интернетом?

Феррис быстро достал телефон и показал распухшие прыщеватые кончики своих пальцев. — Пожалуй, мне трудно будет управиться.

— Я справлюсь, — сказала Сиенна, взяв его телефон. — Я поищу венецианских дожей, связанных с обезглавленными лошадьми и костями слепого. Она быстро начала печатать на крошечной клавиатуре.

Лэнгдон просмотрел поэму еще раз, и затем продолжил читать вслух.


Колени преклони ко злату в музеоне мест святых,
К земле прильни своим ты ухом
И слушай звук струящейся воды.

— Никогда не слышал слова «музеон» — сказал Феррис.

— Это старинное слово, означающее храм, оберегаемый музами, — ответил Лэнгдон. — Во времена древних греков музеон был местом, где просвещённые умы собирались обмениваться мыслями, обсуждать литературу, музыку и живопись. Первый музеон был построен Птолемеем в Александрийской библиотеке за много веков до рождества Христова, а затем появились сотни таких по всему миру.

— Доктор Брукс, — сказал Феррис, с надеждой глядя на Сиенну. — Вы не могли бы посмотреть, есть ли в Венеции музеоны?

— Вообще-то, их там дюжина, — сказал Лэнгдон с шутливой улыбкой. — Только теперь они называются музеями.

— А-а… — осознал Феррис, — надо понимать, нам придется копнуть в сети поглубже.

Сиенна всё набирала что-то на телефоне, без проблем делая одновременно и другое дело — ведя список. — Ладно, будем искать музей, где можно найти дожа, который отрубал лошадям головы и вырывал кости у слепых. Роберт, есть какой-то конкретный музей, где стоило бы поискать?

Лэнгдон уже раздумывал над наиболее известными музеями Венеции — Галереей академии, Ка’Реццонико, Палаццо Грасси, коллекцией Пегги Гуггенхайм, музеем Коррера — но, казалось, ни один из них не подходит под описание.

Он снова посмотрел на текст.


Колени преклони ко злату в музеоне мест святых…

Лэнгдон хитро улыбнулся.

— В Венеции и впрямь есть один музей, который в точности подпадает под «музеон мест святых».

И Феррис, и Сиенна смотрели на него с ожиданием.

— Собор святого Марка, — сообщил он. — Самая большая церковь Венеции.

Феррис выглядел неуверенно.

— Церковь — это музей?

Лэнгдон кивнул.

— И Ватикан в том же смысле — музей. И вот ещё что, внутреннее убранство собора Св. Марка славится тем, что всё там украшено цельными золотыми плитками.

— Музеон с позолотой, — воскликнула Сиенна с искренним оживлением.

Лэнгдон кивнул, не сомневаясь, что собор святого Марка — тот позолоченный храм, что упоминается в стихах. Веками венецианцы называли его La Chiesa d’Oro — Золотой церковью — и Лэнгдон считал ее интерьер наиболее ослепительным среди всех церквей в мире.

— В стихах говорится: там «преклонить колени», — добавил Феррис. — А церковь вполне логичное место для этого.

Сиенна снова яростно печатала.

— Я добавила собор в поиск. Должно быть, это то место, где нам необходимо искать дожа.

Лэнгдон знал, что они много чего найдут о дожах в соборе Св. Марка, который, по существу, был усыпальницей дожей. Вернувшись к тексту поэмы, он ощутил надежду.


Колени преклони ко злату в музеоне мест святых,
К земле прильни своим ты ухом
И слушай звук струящейся воды.

Струящаяся вода? — представил Лэнгдон. Под собором Св. Марка есть вода? Дурацкий вопрос, подумал он. Вода есть под всем городом. Каждое здание в Венеции медленно погружается в воду и протекает. Лэнгдон представил базилику и попытался предположить, где внутри, став на колени, можно было услышать струящуюся воду. Ну, услышим мы ее… и что дальше?

Лэнгдон вернулся к поэме и закончил читать вслух.


Иди во глубь, в затопленный дворец.
Ведь там, во тьме, хтоничный монстр ждёт
Во глубине кроваво-красных вод
Лагуны, что не отражает звёзд.

— Хорошо, — сказал Лэнгдон, встревоженный представленными образами, — по всей видимости, мы следуем за струящейся водой… к какому-то затопленному дворцу.

Феррис беспокойно почесал лицо.

— Что за хтоничный монстр?

— Подземный, — предположила Сиенна, пальцы которой все еще порхали над телефоном. — «Хтонический» означает «под землей».

— Частично верно, — сказал Лэнгдон. — Хотя это слово имеет еще один исторический подтекст — обычно оно связано с мифами и монстрами. Хтонические божества — это целая группа богов и монстров, к примеру Эринии, Геката и Медуза. Их так называют потому, что они проживают в подземном мире и ассоциируются с адом. — Лэнгдон замолчал. — Исторически, они вышли из-под земли и пришли в надземный мир, чтобы сеять хаос среди человечества.

Затем последовало длительное молчание, и Лэнгдон почувствовал, что они думают об одном и том же. Этим хтоничным монстром может быть только… чума Зобриста.


Ведь там, во тьме, хтоничный монстр ждёт
Во глубине кроваво-красных вод
Лагуны, что не отражает звёзд.

— В любом случае, — сказал Лэнгдон, пытаясь мыслить логически, — очевидно мы ищем подземное место, что, по крайней мере, объясняет последнюю строчку стиха: «лагуна, что не отражает звёзд».

— Верно подмечено, — сказала Сиенна, оторвав взгляд от телефона Ферриса. — Если лагуна находится под землей, в ней не отражается небо. Но есть ли в Венеции такие лагуны?

— Мне о них не известно, — ответил Лэнгдон. — Но в городе, построенном на воде, вероятно, возможностей не счесть.

— Что если эта лагуна внутренняя? — вдруг спросила Сиенна, глядя на обоих. — В поэме говорится о «тьме затопленного дворца». Ты ведь уже говорил, что Дворец дожей соединяется с базиликой, верно? Значит, в этих строениях есть многое из того, о чем упоминает поэма — музеон мест святых, дворец, связь с дожами — и всё это находится прямо в главной лагуне Венеции, на уровне моря.

Лэнгдон раздумывал об этом.

— Думаешь, «затопленный дворец» — это Дворец дожей?

— Разве нет? В поэме нам сначала велят преклонить колени в базилике Св. Марка, затем последовать звуку струящейся воды. Может, звуки воды ведут к месту вблизи Дворца дожей. Это может быть затопленный фундамент или вроде того.

Лэнгдон много раз бывал во Дворце дожей и знал, что он огромен. Будучи протяжённой системой сооружений, этот дворец вмещал крупномасштабный музей и был поистине лабиринтом из служебных помещений, квартир и внутренних дворов, и с такой обширной сетью тюремных камер, что размещались они в нескольких зданиях.

— Возможно, ты права, — сказал Лэнгдон, — но поиск вслепую в этом дворце займет дни. Я предлагаю сделать в точности, как говорится в стихах. Сначала мы пойдем в собор святого Марка и найдем могилу или статую предательского дожа, а затем опустимся на колени.

— А потом? — спросила Сиенна.

— А потом, — сказал Лэнгдон, вздохнув, — будем вовсю молиться, чтобы услышать струящуюся воду… и она нас куда-нибудь да приведёт.

В наступившем молчании Лэнгдон вообразил озабоченное лицо Элизабет Сински таким, каким видел его в своих галлюцинациях, где она звала его с другого берега. Времени мало. Ищи и обрящешь! Интересно, где сейчас Сински, если с ней всё в порядке. Те солдаты в чёрном, вне сомнений, теперь уже осознали, что Лэнгдон с Сиенной ускользнули. Сколько времени им понадобится, чтобы до нас добраться?

Вернувшись взором к поэме, Лэнгдон стряхнул с себя накатившую было усталость. Он обратил внимание на последнюю стихотворную строку, и ему пришла в голову ещё одна мысль. Он сомневался, стоит ли её высказать. Лагуна, что не отражает звёзд. Вероятно, это не имело отношения к их поискам, но всё же он решил этой мыслью поделиться.

— Есть ещё одно соображение, достойное упоминания.

Сиенна оторвала взгляд от телефона.

— Три части Божественной комедии, — сказал Лэнгдон, — Ад, Чистилище и Рай — заканчиваются одним и тем же словом.

Сиенна выглядела удивленной.

— Что это за слово? — спросил Феррис.

Лэнгдон указал в конец переписанного им текста.

— То самое слово, что и завершает эту поэму — «звёзды». — Он поднял посмертную маску Данте и указал в самый центр закрученного спиралью текста.


Лагуна, что не отражает звёзд.

— И ещё, — продолжал Лэнгдон, — в заключении «Ада» мы видим, как Данте прислушивается к звуку струящейся воды в расщелине, и идёт на него через проём … что позволяет ему выбраться из ада.

Феррис слегка побледнел.

— Иисусе.

В тот самый момент купе пронзил оглушающий порыв воздуха — «Серебряная стрела» входила в горный туннель.

В наступившей темноте Лэнгдон закрыл глаза и попытался мысленно расслабиться. Может, Зобрист был и психопат, подумал он, но у него явно был утончённый взгляд на Данте.

Глава 64

Лоуренс Ноултон почувствовал, что волна облегчения нахлынула на него.

Хозяин решил просмотреть видео Зобриста.

Ноултон фактически нырнул за темно-красной флешкой и вставил ее в свой компьютер, готовый посмотреть ее вместе со своим боссом. Бремя причудливого девятиминутного сообщения Зобриста преследовала помощника, и он стремился, чтобы еще кто-нибудь посмотрел это.

Это больше не будет висеть на мне.

Ноултон задержал дыхание и нажал кнопку воспроизведения.

Экран потемнел, и звуки спокойного плеска воды заполнили каюту. Камера перемещалась сквозь красноватый туман подземной пещеры, и хотя хозяин не подавал виду, Ноултон ощутил, что он был столь же встревожен, сколь и изумлен.

Камера приостановила свое движение вперед и наклонилась вниз у поверхности лагуны, где погрузилась под воду, нырнув на несколько футов, чтобы показать полированную титановую пластину, прикрепленную к полу.

В ЭТОМ МЕСТЕ, В ЭТО ВРЕМЯ, МИР ИЗМЕНИЛСЯ НАВСЕГДА.

Хозяин слегка вздрогнул. — Завтра, — прошептал он, следя за датой. — И мы знаем, где может находиться «это место»?

Ноултон покачал головой.

Камера теперь сдвинулась влево, показывая под водой полиэтиленовый мешок со студенистой, желто-коричневой жидкостью.

— Что это, ради бога?! — хозяин выдвинул стул и уселся в нем, уставившись на колеблющийся пузырь, подвешенный как привязанный воздушный шар под водой.

Неловкое молчание повисло в комнате, по мере того как продолжалось видео. Скоро экран потемнел, и затем странная тень с клювообразным носом появилась на стене пещеры и начала говорить на своем загадочном языке.

— Я Тень..

Уйдя под землю, я должен буду говорить с миром из глубин земли, заточенный в эту мрачную пещеру, где кроваво-красные воды собираются в лагуне, которая не отражает звезд.

Но это — мой рай … прекрасное чрево для моего хрупкого ребенка.

Ад.

Хозяин поднял голову и посмотрел.

— Ад?

Ноултон пожал плечами.

— Я же говорил, что это вызывает беспокойство.

Хозяин снова пристально смотрел на экран.

Тень с клювовидным носом продолжала говорить в течение нескольких минут, рассказывая о чуме, о необходимости чистки населения Земли, о своей выдающейся роли в будущем, о своей битве с непросвещенными душами, которые пытались его остановить и о тех немногих верных, кто понимает, что эти неотложные действия — единственный путь спасти планету.

Независимо от того, за что была война, Ноултон все утро задавался вопросом, может ли Консорциум бороться не на той стороне.

Голос продолжил.

— Я подделал шедевр спасения, но до сих пор все мои усилия были вознаграждены не горном и лаврами, а лишь угрозой смерти.

Я не боюсь смерти… смерть превращает провидцев в мучеников… преобразуя благородные идеи в могущественное движение.

Иисус. Сократ. Мартин Лютер Кинг.

Скоро я присоединюсь к ним.

Шедевр, который я создал, это работа самого Господа… дар Того, кто наполнил меня разумом, орудиями и храбростью, необходимыми, чтобы выковать такое творение.

Теперь этот день наступает.

Ад спит подо мной, готовясь выпрыгнуть из своей водянистой утробы… под заботливым взглядом подземного чудовища и всех его фурий.

Несмотря на добродетель моих поступков, как и вы, я подвержен греху. Даже я повинен в наиболее опасном из семи грехов — в том единственном искушении, которого лишь немногие могут избежать.

В гордыне.

Записывая это самое сообщение, я поддался искушению Гордыни… и сделал все, чтобы мир узнал о моей работе.

А почему бы нет?

Человечество должно знать источник своего спасения… имя того, кто запечатал разверзшиеся врата ада навсегда!

С каждым часом последствия становятся все более неизбежными. Расчеты — такие же неумолимые, как закон притяжения — не подлежат обсуждению. Тот же экспоненциальный расцвет человеческой жизни, который чуть не уничтожил человечество, приведет к его освобождению. Красота живого организма — будь она благой или губительной — подчиняется закону Божьему по уникальному замыслу.

Плодитесь и размножайтесь.

И я сражаюсь с огнем… с помощью огня.

— Достаточно, — прервал хозяин с таким спокойствием, что Ноултон едва расслышал его.

— Сэр?

— Остановите видео.

Ноултон нажал на паузу воспроизведения.

— Сэр, конец — фактически самая пугающая часть.

— Я достаточно увидел. — Хозяин выглядел больным. он несколько секунд расхаживал по кабине, а затем резко развернулся. — Нам нужно установить контакт с FS-2080.

Ноултон решил действовать.

FS-2080 было кодовое название одного из доверенных деловых партнеров хозяина — того самого партнера, который направил Зобриста в Консорциум как клиента. Хозяин в этот самый монент нисколько не сомневался, упрекая себя за то, что положился на мнение FS-2080; рекомендация Бертрана Зобриста как клиента внесла хаос в изящно структурированный мир Консорциума.

FS-2080 — причина этого кризиса.

Растущая цепь бедствий, окружающая Зобриста, казалось, только множилась, не просто для Консорциума, но вполне возможно … для всего мира.

— Нам необходимо раскрыть истинные намерения Зобриста, — провозгласил хозяин. — Я хочу точно знать, что он создал и реальна ли эта угроза.

Ноултон знал, что, если у кого-то есть ответы на эти вопросы, то это у FS-2080. Никто не знал Бертрана Зобриста лучше. Настало время для Консорциума, чтобы нарушить протокол и оценить, насколько безумна может быть организация, которая невольно поддерживала его в прошлом году.

Ноултон взвесил возможные последствия прямой связи с FS-2080. Простое инициирование контакта содержало определенный риск.

— Очевидно, сэр, — сказал Ноултон, — если вы обратитесь к FS-2080, то нужно будет сделать это очень деликатно.

Глаза хозяина вспыхнули от гнева, когда он вытащил свой сотовый телефон. — Деликатность оставим в прошлом.

Сидя со своими двумя попутчиками в частной каюте «Серебряной стрелы», человек в галстуке Пейсли и очках Plume Paris изо всех сил пытался не поцарапать ухудшающуюся сыпь. Боль в его груди, казалось, тоже усилилась.

Когда наконец поезд появился из туннеля, человек в упор смотрел на Лэнгдона, который медленно открыл глаза, очевидно отвлекаясь от далеких мыслей. Рядом с ним Сиенна начала следить за сотовым телефоном человека, пока поезд не помчался сквозь туннель, в то время как не было никакого сигнала.

Сиенна, казалось, стремилась продолжить интернет-поиск, но прежде, чем она добралась до телефона, он внезапно начал вибрировать, испуская серию отрывистых звуков.

Хорошо зная этот звонок, человек с сыпью сразу же схватил телефон и посмотрел на светящийся экран, прилагая все усилия, чтобы скрыть удивление.

— Извините, — сказал он, поднимаясь. — Больная мать. Нужно ответить.

Сиенна и Лэнгдон кивнули в знак понимания, когда мужчина извинился и вышел из купе, быстро двигаясь вдоль коридора по направлению к ближайшей уборной.

Человек с сыпью запер дверь уборной, отвечая на телефонный звонок.

— Алло?

Голос на линии был серьезным.

— Это — хозяин.

Глава 64

Лоуренс Ноултон почувствовал, что волна облегчения нахлынула на него.

Хозяин решил просмотреть видео Зобриста.

Ноултон фактически нырнул за темно-красной флешкой и вставил ее в свой компьютер, готовый посмотреть ее вместе со своим боссом. Бремя причудливого девятиминутного сообщения Зобриста преследовала помощника, и он стремился, чтобы еще кто-нибудь посмотрел это.

Это больше не будет висеть на мне.

Ноултон задержал дыхание и нажал кнопку воспроизведения.

Экран потемнел, и звуки спокойного плеска воды заполнили каюту. Камера перемещалась сквозь красноватый туман подземной пещеры, и хотя хозяин не подавал виду, Ноултон ощутил, что он был столь же встревожен, сколь и изумлен.

Камера приостановила свое движение вперед и наклонилась вниз у поверхности лагуны, где погрузилась под воду, нырнув на несколько футов, чтобы показать полированную титановую пластину, прикрепленную к полу.

В ЭТОМ МЕСТЕ, В ЭТО ВРЕМЯ, МИР ИЗМЕНИЛСЯ НАВСЕГДА.

Хозяин слегка вздрогнул. — Завтра, — прошептал он, следя за датой. — И мы знаем, где может находиться «это место»?

Ноултон покачал головой.

Камера теперь сдвинулась влево, показывая под водой полиэтиленовый мешок со студенистой, желто-коричневой жидкостью.

— Что это, ради бога?! — хозяин выдвинул стул и уселся в нем, уставившись на колеблющийся пузырь, подвешенный как привязанный воздушный шар под водой.

Неловкое молчание повисло в комнате, по мере того как продолжалось видео. Скоро экран потемнел, и затем странная тень с клювообразным носом появилась на стене пещеры и начала говорить на своем загадочном языке.

Я Тень..

Уйдя под землю, я должен буду говорить с миром из глубин земли, заточенный в эту мрачную пещеру, где кроваво-красные воды собираются в лагуне, которая не отражает звезд.

Но это — мой рай … прекрасное чрево для моего хрупкого ребенка.

Ад.

Хозяин поднял голову и посмотрел.

— Ад?

Ноултон пожал плечами.

— Я же говорил, что это вызывает беспокойство.

Хозяин снова пристально смотрел на экран.

Тень с клювовидным носом продолжала говорить в течение нескольких минут, рассказывая о чуме, о необходимости чистки населения Земли, о своей выдающейся роли в будущем, о своей битве с непросвещенными душами, которые пытались его остановить и о тех немногих верных, кто понимает, что эти неотложные действия — единственный путь спасти планету.

Независимо от того, за что была война, Ноултон все утро задавался вопросом, может ли Консорциум бороться не на той стороне.

Голос продолжил.

Я подделал шедевр спасения, но до сих пор все мои усилия были вознаграждены не горном и лаврами, а лишь угрозой смерти.

Я не боюсь смерти… смерть превращает провидцев в мучеников… преобразуя благородные идеи в могущественное движение.

Иисус. Сократ. Мартин Лютер Кинг.

Скоро я присоединюсь к ним.

Шедевр, который я создал, это работа самого Господа… дар Того, кто наполнил меня разумом, орудиями и храбростью, необходимыми, чтобы выковать такое творение.

Теперь этот день наступает.

Ад спит подо мной, готовясь выпрыгнуть из своей водянистой утробы… под заботливым взглядом подземного чудовища и всех его фурий.

Несмотря на добродетель моих поступков, как и вы, я подвержен греху. Даже я повинен в наиболее опасном из семи грехов — в том единственном искушении, которого лишь немногие могут избежать.

В гордыне.

Записывая это самое сообщение, я поддался искушению Гордыни … и сделал все, чтобы мир узнал о моей работе.

А почему бы нет?

Человечество должно знать источник своего спасения… имя того, кто запечатал разверзшиеся врата ада навсегда!

С каждым часом последствия становятся все более неизбежными. Расчеты — такие же неумолимые, как закон притяжения — не подлежат обсуждению. Тот же экспоненциальный расцвет человеческой жизни, который чуть не уничтожил человечество, приведет к его освобождению. Красота живого организма — будь она благой или губительной — подчиняется закону Божьему по уникальному замыслу.

Плодитесь и размножайтесь.

И я сражаюсь с огнем… с помощью огня.

— Достаточно, — прервал хозяин с таким спокойствием, что Ноултон едва расслышал его.

— Сэр?

— Остановите видео.

Ноултон нажал на паузу воспроизведения. — Сэр, конец — фактически самая пугающая часть.

— Я достаточно увидел. — Хозяин выглядел больным. он несколько секунд расхаживал по кабине, а затем резко развернулся. — Нам нужно установить контакт с FS-2080.

Ноултон решил действовать.

FS-2080 было кодовое название одного из доверенных деловых партнеров хозяина — того самого партнера, который направил Зобриста в Консорциум как клиента. Хозяин в этот самый монент нисколько не сомневался, упрекая себя за то, что положился на мнение FS-2080; рекомендация Бертрана Зобриста как клиента внесла хаос в изящно структурированный мир Консорциума.

FS-2080 — причина этого кризиса.

Растущая цепь бедствий, окружающая Зобриста, казалось, только множилась, не просто для Консорциума, но вполне возможно … для всего мира.

— Нам